Страница 47 из 89
Я не знал, как реагировать на подобное заявление. Это уже звучало не как колкость, а как обвинение, которого я совершенно не заслуживал.
— На первом курсе, — начала она, и ее голос приобрел холодный оттенок. — Когда мне было четырнадцать, с Тео жил сосед с четвертого курса. Оливер Берч. В отличие от Августа, которого признал Сатана, Оливер пошел в их мать. Он был потомком Люцифера. Как и ты.
Принц ненадолго замолчала. Я не торопил ее, прокручивая в голове услышанное. Я и не знал, что у Берча был старший брат.
— Однажды я сидела в комнате отдыха и читала. Оливер пришел ко мне. Сначала он был милым, добрым. Мы обсуждали «Портрет Дориана Грея». Говорили о морали, о добродетели. А потом он начал гладить меня там, где не должен был.
Я почувствовал, как мои пальцы сами собой сжались в кулаки. Я не знал, почему я чувствую это. Но как по щелчку пальца во мне разгорелся огонь гнева.
— Я сопротивлялась, — равнодушно продолжила она. — Но Оливер проник в мой разум. Ему было семнадцать, он был старше, сильнее и опытнее. Он приказал мне лежать тихо и не двигаться.
Она посмотрела на меня, и я увидел в ее глазах пустоту, словно Принц находилась не здесь, не со мной, а где-то там, в прошлом.
— Внезапно вошел старший брат Присциллы. Тео искал Оливера. И нашел. Когда он увидел, чем Берч занят, то так разозлился, что избил его до полусмерти.
Я мог его понять.
— Что было потом? — спросил я, не выдержав паузы.
— Тео отнес меня к Байрону, и я все ему рассказала. Оливера отчислили. Позже Орден взял его под арест. Мать Оливера не выдержала такого позора. Она ушла из семьи, бросила Августа с отцом, а тот начал пить. Таким образом, одни мои слова разрушили жизнь совершенно невиновного Августа Берча. Ему тогда было всего четырнадцать.
Голос Принц не дрожал, в нем не было боли или неуверенности. Из ее глаз не текли слезы, хотя у большинства людей на ее месте они бы наверняка появились. Она рассказала все, сухо и без лишних эмоций, словно не делилась травмирующим опытом, а пересказывала содержание давно прочитанной книги.
Я же с большим трудом сдерживался, чтобы не выдать ей весь арсенал известных мне ругательств.
Самым ужасным в этой истории было то, что в словах Люсильды чувствовалась жалость к Августу и вина. Это бесило меня больше всего.
— Думаешь, что это началось с Оливера? Твоя неспособность... чувствовать. Твоя знаменитая холодность. Это из-за того, что он сделал с тобой?
Это был, пожалуй, самый бестактный вопрос в моей жизни, но я не мог его не задать. Я хотел не просто разобраться в жизни Принц. Хуже — я хотел понять ее саму. Изучить. Разложить по полочкам все, что остальные видели лишь частично. Возможно, во мне сейчас говорил Люцифер.
Если не лукавить, часть моего стремления понять Принц была связана с тем, что вместе с этим мне открывалось то, чем до сих пор владели лишь Барнс и Маккартни. А может, чем глубже я проникал бы в ее мысли, тем сильнее становилась бы моя собственная победа — особенно для человека, унаследовавшего грех гордыни.
Не последнюю роль в моей одержимости Принц сыграло и предостережение Лорда Байрона. По его словам, Люсильда не прощает тех, кто заглядывает слишком глубоко. В этой фразе было много пафоса, но тем не менее, она намертво поселилась в моем сознании.
— Я не знаю, — задумчиво ответила Принц, ее голос впервые дрогнул. — Я не знаю, почему я такая. Я не знаю, была ли я такой всегда или стала такой после того, что он сделал. Оливер стал моим первым, поскольку до него у меня ни с кем не было секса. Поэтому я не смогу сравнить.
Я посмотрел на Люсильду, задержав взгляд на ее пухлых губах, которые она так часто кусала. Я знал достаточно о последствиях насилия, чтобы хотя бы предполагать, что с ней происходило, и искренне хотел дать ей хоть какую-то опору, хотя она, очевидно, в ней не нуждалась.
— Знаешь, — начал я. — Жертвы насилия часто становятся асексуальны. Так происходит не потому что они этого хотят. Иногда так мозг пытается вернуть себе украденный контроль.
Принц сначала долго смотрела на меня, стараясь не менять выражения лица. Но вскоре молчание, очевидно, стало для нее невыносимым. Люсильда опустила взгляд, затем повернулась ко мне.
— Я ответила на все твои вопросы, Кавальере — сказала наконец она. — Что было, то прошло. Так ты сказал?
Люсильда провела рукой по зеркалу. Последняя стена исчезла, открывая проход в лес.
— Идем, — резко сказала Принц, словно мы только что не провели несколько минут, разбирая ее самую болезненную тайну. — Нам нужно найти сторожку до полуночи.
Я кивнул.
— Идем, Принц.
ЛЮСИЛЬДА ПРИНЦ
Чертов Кавальере.
Уже пять лет об истории с Берчем знали только родители, семья Барнс, Байрон и Шон. Для меня даже этого количества посвященных было много. Теперь же Киллиан знает то, чего знать ему совершенно не полагалось. А после того, как я узнала о своей пьяной промашке, я вообще не знаю, как мне смотреть ему в глаза.
Нет, разумеется я не испытывала стыда за сказанные мной слова. Но когда я вспоминала, что он массировал мне голову, что я лежала на груди, а Кавальере при этом даже не выдал себя, становилось жутко неловко.
Нам предстоит провести несколько ночей вдвоем под одной крышей, и я понятия не имела, как это пережить после того, что я узнала.
Мы заметили левитирующую тыкву с вырезанной зловещей улыбкой, парившую между деревьями, и уверенными шагами отправились на поиски сторожки.
В абсолютной тишине.
Киллиану не нравилось идти позади меня, а прогуливаться бок о бок было еще хуже из-за несказанных фраз, повисших между нами в сыром ночном воздухе. Поэтому Кавальере шел впереди, сохраняя благословенную дистанцию, за это я была ему безмерно благодарна.
По земле стелился туман, который являлся обыденностью для здешних мест. Я молила преисподнюю, чтобы демоны оказались к нам благосклонны и уберегли от встречи с полтергейстами.
Я всеми силами пыталась не думать о Кавальере.
Но мысли о грядущем сериале про «Гарри Поттера», новый вкус пиццы с соусом песто и курицей, которую начали подавать на ужин по субботам, и даже мысль о «Сумерках», которые Присцилла так хотела пересмотреть, задерживались в голове от силы на пару секунд. Так или иначе, мои синапсы с превеликим удовольствием возвращались к Киллиану Кавальере.