Игра

Птица опустилась на скалы. Я слезла первая, потом помогла Вете. Девочка молчала. Слишком тихо. И это молчание пугало меня больше любых слез.

Потому что я не знала, что у нее внутри.

Не знала, чувствует ли она пропажу, даже не помня, кого потеряла.

Не знала, как теперь смотреть на нее, не думая о Вике.

И от этого было тошно.

Море шумело.

Солнце клонилось к закату.

Остров казался слишком маленьким для всех нас и для всего, что мы принесли с собой.

Я стояла на краю скалы и смотрела в воду.

— И что теперь? — спросила я.

Голос прозвучал сухо. Взросло почти. Мне самой это не понравилось.

Джей встал рядом.

Ветер дернул его рубаху, взъерошил волосы. Он выглядел... старше, чем обычно. Не лицом. Лицо у него как раз было все тем же — слишком молодым для того, что он иногда говорил и как смотрел. Но сейчас в нем вдруг проявилось то, что я иногда почти успевала забыть: за этой внешностью живет кто-то очень уставший.

— Теперь война, — сказал он тихо.

Я повернулась к нему.

— Что?

— Дмитрий начал наступление. Не только на нас. На все, что еще не принадлежит ему полностью.

Я медленно выдохнула.

— Из-за того, что я разнесла его замок?

— Не только. — Он посмотрел куда-то за горизонт. — Но это стало последней каплей.

— А до этого?

Он замолчал.

Я ждала.

Очень.

Потому что мне уже надоело быть слепой в этой истории. Надоело чувствовать куски правды, как занозы под кожей, и не иметь возможности их вытащить. Надоело знать, что между ним и Дмитрием стоит что-то большое, старое, важное — и не понимать, что именно.

Наверное, он это понял.

Потому что через несколько секунд все-таки заговорил:

— Эта война во многом из-за меня.

Я скрестила руки на груди.

— Очень конкретно.

— Он хочет доказать, что прав. Что без власти, без контроля, без подчинения все развалится. Что люди не способны выбрать ничего другого.

— И ты с этим не согласен.

Он посмотрел на меня коротко и странно.

— Нет, Лиз. Я слишком хорошо видел, во что превращается контроль, когда в него верят как в единственный выход.

Слово “слишком” повисло между нами.

Я кивнула.

Не потому, что все поняла. Ничего подобного. Просто впервые за долгое время у меня не возникло желания выдрать из него объяснение прямо сейчас. Не потому что не важно. А потому что я вдруг увидела: он правда не может рассказать это легко. Не сейчас. Не сразу. В этих его обрывках было слишком много того, что до конца не зажило.

И, как ни странно, этого пока хватило.

— Значит, война? — тихо сказала я.

— Значит, война.

Я перевела взгляд на Вету. Она сидела на камне у воды и молча водила пальцем по песку. Маленькая. Рыжая. Одна.

— Нас трое, — сказала я.

— Уже неплохо, — ответил он.

Я рассмеялась.

Коротко. Безрадостно.

— Ты сейчас серьезно?

— Да.

— Нас трое. Один — ты, один — я, одна — ребенок, которая даже не помнит, кого потеряла. И это ты называешь “неплохо”?

Он посмотрел на меня. Прямо, пристально, уверенно.

— Пока ты жива, все не безнадежно.

Вот умеет же он. Сказать такое, после чего хочется одновременно дать ему в челюсть и заплакать.

Я стиснула зубы.

— Ненавижу, когда ты так говоришь.

— Знаю.

— Но ты все равно говоришь.

— Потому что это правда.

Я отвела взгляд к морю.

Закат был красивый.

До невозможности красивый.

Как будто миру было все равно, что у меня внутри сейчас почти пусто. Как будто он не замечал ни смерти, ни войны, ни боли. Просто светил себе по воде золотой дорожкой и все.

Вот за это я иногда и любила Игру.

И за это же ненавидела.

Потому что она всегда оставалась красивой ровно в тех местах, где по-человечески должна была бы быть чудовищной.

Я долго молчала.

Потом спросила:

— Что будем делать?

Он не ответил сразу.

Тоже смотрел на море.

На закат.

На мою чертову любимую трагическую романтику, которая даже сейчас не уходила до конца.

А потом сказал:

— Искать тех, кто согласится идти с нами.

Я медленно повернула голову.

— В смысле?

— В прямом. Соберем тех, кто не хочет жить под Дмитрием. Тех, кто не боится. Тех, кому есть за что драться.

— Мы не сможем заставить людей идти почти на верную смерть.

— И не будем, — спокойно ответил он. — Только тех, кто сам выберет.

Мне хотелось сказать, что это безумие.

Что мы не справимся.

Что нас слишком мало.

Что люди устают, ломаются, забывают, боятся, что даже я сейчас едва держусь, а он предлагает идти собирать отряд против сильнейшего психа Игры.

Но я промолчала.

Потому что, если честно, внутри уже шевельнулось что-то другое.

Не надежда даже.

Упрямство.

То самое подростковое, больное, героическое упрямство, которое вечно шепчет: ну раз нельзя, значит, именно нам и надо. Раз никто не справится — значит, придется нам. Раз мир сломан — будем чинить, даже если руки разбиты в кровь.

Дурацкое упрямство.

Светлое.

Очень мое.

Я посмотрела на него и сказала:

— Ладно.

Он чуть прищурился.

— “Ладно” — это согласие?

— Это “мы попробуем”. Не наглей.

И только после этого он улыбнулся. Нормально. Почти тепло.

А я отвернулась к морю, потому что если бы еще секунду смотрела на него в таком свете, то опять бы забыла, что у нас вообще-то война.