Страница 11 из 100
Нас съел быт. Или нежелание идти на уступки. Мы ругались. Меня бесила его холодность, когда он отчитывал меня, как малолетку. Он никогда не кричал, но резал ледяным тоном. А я вспыхивала, как спичка, за что он называл меня истеричкой. После очередной ссоры он ушёл из дома и отключил телефон. Пришёл под утро, сказал, что был у друга. Я спросила, что же мы делаем? Он ответил просто:
— Я устал.
А вскоре случилось то, что разрушило наш брак окончательно. В тайне от него я нашла эксклюзив о том, как начальник полиции небольшого городка близ Алматы прикрывает ОПГ, занимающееся рэкетом в стиле 90-х. У них какие-то родственные связи, и заявлениям пострадавших не дают ход. Ко мне обратился брат моей одноклассницы и вывел меня на других людей, готовых говорить. Я собрала доказательную базу, договорилась об интервью и только потом пришла к Артуру и сказала, что это бомба.
Он всё внимательно посмотрел и запретил мне туда лезть. Я снова — в слёзы: ну как так, ты же видишь, что тут налицо рейдерство, злоупотребление полномочиями, запугивание.
— Это же местные Цапки! Неужели ты не понимаешь?
— Вот именно потому, что я это понимаю, я запрещаю тебе этим заниматься.
— Ты не можешь мне запретить!
— Я не хочу потом подавать свою жену в розыск и опознавать её тело в морге. Ты не понимаешь, что это ОПГ? Это не тема для такой девчонки, как ты! Занимайся выставками и премьерами.
— Ты же знаешь, как я ненавижу писать про эти грёбаные выставки! — вскрикнула я. — Ты же тоже делал такие репортажи. А как же Хоргосское дело?
— Мара, это пустой разговор. Я сказал — нет.
— Как же ты меня сейчас бесишь!
— Взаимно.
Как мы скандалили — вспоминать не хочется. Так орали друг на друга, что я уехала к родителям и два дня жила у них. На работе общались исключительно по делу, вся редакция чувствовала эту нездоровую атмосферу. И вот ко мне подошёл коллега постарше — Мерген Ильясов — и попросил наработки по Караталской теме — так называется тот городок. Я опешила, округлила глаза и сказала, что ничего не понимаю. Мерген сказал, что Артур поручил эту тему ему.
Я была в гневе. Резко встала, пошла к нему в кабинет, и весь канал слышал, как мы ругались, матерились, орали друг на друга. Я билась в истерике, я не умела тогда проживать свои эмоции. Выйдя из кабинета, я вернулась к столу, взяла распечатки, вернулась и швырнула их ему на стол, пожелав подавиться. Потом под изумлённые взгляды коллег прошла к своему столу, собрала вещи и уехала. До его прихода я собрала вещи и уехала к родителям.
Потом было моё увольнение по собственному, первое заседание по бракоразводному процессу, моё унизительное выступление на улице, где я призналась, что всё ещё люблю его. А он бросил ту самую фразу: «Боюсь, уже нет».
А потом я унизилась ещё раз, уже через полгода после развода, когда работала на АТВ. Лера, оставшаяся на Пятом, сказала, что Миллер там всех в страхе держит, злой, дёрганый ходит, на всех рычит, как немецкая овчарка. Я подумала: может, это из-за меня? Может, гордость не позволяет ему позвонить первым? Может, мне стоит сделать первый шаг?
Тот вечер после слов Леры врезался в память кадром из самого жестокого фильма. Я не помню, как дошла до его дома. Ноги несли меня сами, повинуясь слепому, животному порыву. Я должна была увидеть его. Я так скучала. Я так любила его… без памяти.
Я позвонила в дверь его квартиры. Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть и разбиться о бетонный пол подъезда. Он открыл. Выглядел усталым, на лбу залегла морщина. Увидев меня, нахмурился.
— Мара? Что случилось?
Я стояла, потеряв дар речи, глотая воздух, не в силах вымолвить ни слова. Что я хотела сказать? «Вернись»? «Я всё ещё люблю тебя»?
Это было бы так глупо, так унизительно.
— Я просто… — прошептала я, и в этот момент из ванной появилась она.
Молодая, очень красивая девушка с ногами от ушей, с мокрыми, светлыми волосами, спадающими на плечи. И в его чёрной футболке с белой надписью: «Мой редактор номер один».
Мир перевернулся и рухнул у меня под ногами.
Эту футболку я подарила Артуру на 23 февраля. Она была ему впору, а на этой девочке она висела, как мешок, прикрывая бёдра. Но это была та самая футболка, принт для которой я делала в фотоателье. Мой подарок. Наша шутка. Теперь она была на ней, незнакомой мне девушке.
И я всё поняла. Все пазлы в голове сложились в одну уродливую, невыносимо болезненную картину. Он только что переспал с другой. А может, начал сразу, как мы развелись. И я, как дура, хранила ему верность. Обожала и ненавидела теперь.
— Извини, — выдавила я. — Я зря пришла. Я… пойду.
Я развернулась и бросилась бежать вниз по лестнице, не в силах ждать лифт. Вылетела во двор и, шатаясь, прислонилась к стене. Рыдания рвали меня изнутри, слёзы текли ручьём, я не могла дышать. Боль в груди была такой острой, что я думала — вот он, конец.
— Мара.
Я замерла. Его голос. Прямо за спиной. Медленно обернулась.
Он стоял в футболке и спортивных штанах. Его лицо было напряжённым, но в глазах не было ни капли тепла. Только вопрос.
— Зачем ты пришла?
Я смотрела на него, и сквозь пелену слёз видела того самого человека, которого любила до беспамятства, до самоуничтожения.
— Я сама не знаю, — горько рассмеялась я, и этот смех больше походил на предсмертный хрип. — Прости. Это, наверное, мой очередной бзик. Сдвиг по фазе. Прости.
Я снова развернулась и пошла прочь. На этот раз он не побежал за мной. Не окликнул. Я шла, не видя дороги, по тёмным осенним улицам. Любовь, которая когда-то была всем, теперь превратилась в яд, медленно убивающий изнутри.
В конце концов силы оставили меня. Я дошла до маленького сквера и опустилась на холодную скамейку, легла, свернулась калачиком, пытаясь спрятаться от всего мира, от всей этой невыносимой боли.
Это была осень. Я до сих пор это помню. Крупные, жёлтые листья падали с клёна прямо на меня, укрывая тело, как саван. А я лежала и плакала. Тихо, безнадёжно, сходя с ума от осознания одной простой вещи — того, что было нашим, больше не существовало.