Пышка для главврача

Глава 8

Глава 8

Конечно, долго скрываться мы не могли.

В больнице слухи распространяются быстрее, чем внутрибольничная инфекция. Достаточно одного косого взгляда, одного случайно подслушанного разговора, одной слишком долгой задержки в кабинете главврача — и механизм запущен. Он работает безотказно, как часы, и разрушает репутации быстрее, чем некачественный антибиотик разрушает микрофлору кишечника.

Первой ко мне подошла Ирина Петровна. Наша старшая медсестра, ангел во плоти, женщина, которая проработала в этой больнице тридцать лет и видела всё — рождения, смерти, любови, разводы, скандалы, драки пьяных пациентов в приёмном покое и рождение новой жизни в лифте. Она просто села рядом в ординаторской, взяла мою руку в свои тёплые, сухие ладони и сказала:

— Кирочка, я всё знаю. И я за тебя очень рада. Ты заслужила хорошего мужчину. Но будь осторожна. Люди злые. Особенно те, кому не досталось.

Я не стала отпираться. Просто кивнула.

— Спасибо, Ирина Петровна.

— Он хороший, — добавила она тихо. — Я видела многих главврачей за эти годы. Этот — хороший. И он смотрит на тебя так, как мой покойный муж смотрел на меня. Держись за него.

Через три дня грянул гром.

Вернее, не гром — мерзкий, липкий шёпот за спиной. Кто-то из коллег — я до сих пор не знаю точно, кто именно, хотя у меня есть подозрения на одну даму из терапии, которая всегда слишком сладко мне улыбалась, — заметил нас вместе и разнёс сплетню по всей больнице. «Мелихова спит с Волковым». «Понятно теперь, почему её на все сложные случаи ставят — через постель карьеру делает». «Спальня до ординаторской довезёт». «Смотреть противно — такая корова, а туда же, прыгнула на начальника».

Я узнала об этом в женском туалете. Две медсестры обсуждали меня, стоя у раковин и поправляя макияж, не подозревая, что я сижу в кабинке и слышу каждое слово.

— Ты видела её? Такая толстая, а туда же — главврача охмурила. Видно, умеет что-то особенное, чего мы не знаем.

— Да брось, просто он в нашем городе недавно. На безрыбье, сама понимаешь, и рак рыба. Найдёт себе кого-нибудь поприличнее и бросит эту пышку.

Я вышла из кабинки. Медленно, спокойно. Подошла к раковине, вымыла руки с мылом, старательно, как перед операцией. Потом подняла глаза и посмотрела на них в зеркало. Они замерли, побледнев так, что даже тональный крем не скрывал.

— Девочки, — сказала я ровным, спокойным голосом, который дался мне огромным трудом. — Если у вас есть вопросы по моей квалификации — приходите на планёрку. Обсудим. Я покажу вам статистику выживаемости моих пациентов. Если есть вопросы по моим назначениям — подойдите, разберём. А если вопросы только по моей личной жизни и содержимому моей постели — оставьте их при себе. Или обсуждайте громче, чтобы я точно услышала. Хорошо?

Они что-то пролепетали и вылетели из туалета быстрее, чем пациент с диареей. Я осталась одна. Посмотрела на себя в зеркало — лицо спокойное, только желваки ходят. В душе была буря. Не от их слов — к словам я привыкла за много лет. От несправедливости. От того, что мой профессионализм, мои годы учёбы, мои бессонные ночи над пациентами, мои спасённые жизни — всё это перечёркивается одним-единственным фактом: я сплю с начальником. Как будто всё остальное не имеет значения. Как будто я — не врач, а просто «толстая баба, которая прыгнула на главврача».

Артёму, конечно, тоже досталось. Кто-то из заведующих отделениями — кажется, хирург Левченко, который сам метил на место главврача, — намекнул на «неэтичное поведение». Кто-то позвонил в минздрав с анонимной жалобой. Я видела, как Артём ходит мрачнее тучи, как сжимает челюсти, читая какие-то письма на компьютере.

— Я их уволю, — сказал он мне в тот же вечер, когда мы встретились у него в кабинете. — Всех, кто это начал. Вычислю и уволю к чёртовой матери.

— Не надо, — я взяла его за руку и почувствовала, как напряжены его мышцы. — Это ничего не решит. Уволишь одних — придут другие. Люди всегда будут говорить. Так устроен мир. Особенно мир женщин, которые работают в замкнутом коллективе.

— Я не позволю им поливать тебя грязью.

— А я и не в грязи, Артём. Я в белом халате. И я сама разберусь. Дай мне слово, что не будешь вмешиваться.

Он смотрел на меня недоверчиво, но я уже знала, что делать. У меня созрел план — безумный, отчаянный, но единственно возможный.

Через два дня было общее собрание коллектива. Явились все — врачи, медсёстры, административный персонал, даже санитарки, которых обычно на собрания не звали. Артём сидел во главе длинного стола — напряжённый, как натянутая струна, с каменным лицом. Я специально попросила слова в самом конце, когда основные вопросы уже обсудили и все начали потихоньку собираться.

Встала. Оглядела собравшихся. Человек сорок, не меньше. Сердце колотилось где-то в горле, но голос, когда я заговорила, звучал ровно и спокойно.

— Коллеги, я знаю, что обо мне говорят. Знаю, что обсуждают мою личную жизнь вместо моей работы. Поэтому давайте сразу — по фактам и без недомолвок.

В комнате повисла мёртвая тишина. Даже лампа перестала жужжать — или мне так показалось.

— Да, я сплю с Артёмом Сергеевичем. И да, это единственное, что не касается моей работы. Мой профессионализм не зависит от того, с кем я делю постель. Мои диагнозы не становятся хуже от того, что я счастлива. Мои пациенты не умирают чаще от того, что я женщина, которая нравится мужчине и которая нравится ему в ответ.

Я перевела дыхание и продолжила, глядя прямо на тех двух медсестёр из туалета, которые сидели в заднем ряду и пытались слиться со стульями:

— Если у кого-то есть вопросы к моим назначениям — давайте обсудим. К моим обходам — давайте разберём. К моей квалификации — приходите, покажу диплом, сертификаты, статистику выздоровлений. Но если вопросы только к моей юбке и её содержимому — то это не ко мне. Это к вам, к вашей воспитанности, к вашему профессионализму и к вашей совести. Спасибо за внимание.

Я села. Тишина стояла такая, что было слышно, как пищит чей-то кардиомонитор в коридоре.

А потом раздались аплодисменты. Первой захлопала Ирина Петровна — сидела в первом ряду со слезами на глазах и хлопала так, будто от этого зависела её жизнь. За ней — молоденький интерн из реанимации, Дима, который вечно меня боялся. Потом ещё несколько человек. Через минуту аплодировала добрая половина зала. Кто-то даже свистнул.

Артём смотрел на меня. Его лицо всё ещё ничего не выражало, но глаза… Глаза сияли. Гордостью. Восхищением. И такой любовью, что у меня перехватило дыхание.