Страница 48 из 55
Утром Руднёв попросил бумагу. Записал год, несколько слов о трубе и о том, что мы видели. Почерк оказался крупнее обычного, в середине строки буквы чуть поползли вниз. Я предложил переписать начисто, но он покачал головой: это не письмо в журнал. Сложил лист и дал мне.
— Положите к вашим вещам. Потом будете спорить, кто первым нашёл. Я хочу иметь свидетельство, что это был Ян.
Я убрал бумагу в карман. Доктор видел, как осторожно я её складываю, однако не пошутил. Попросил принести чай и до вечера больше не говорил о следующей комете.
В начале октября холод вернулся в дом раньше, чем мы были готовы признать. По утрам изо рта у ворот шёл пар, в комнатах хотелось придвинуться к печи, Анна снова попросила утеплить нижний край двери. Я достал то самое сукно, которое искал прошлой осенью. Оно лежало на месте, всё ещё годное, а Руднёв уже не мог подняться за ним даже ради упрямства.
Приступ начался после короткого перехода из кухни. Доктор остановился возле стены, словно решил что-то спросить, и я узнал выражение его лица прежде, чем он прижал руку к груди. Подхватил под локоть, не стал тащить дальше, дождался, когда разрешит помочь сесть. На кухне ещё разговаривали. Мне пришлось позвать Анну, и по тому, как быстро она замолчала, я понял: она узнала мой голос.
Маркова привели к вечеру. Он слушал, спрашивал, долго держал пальцы на запястье. Руднёв отвечал коротко, потому что устал; я старался не говорить за него. После осмотра врач велел несколько дней отдыхать, уточнил назначения и вышел вместе со мной.
В сенях пахло мокрой шерстью. Марков медленно натягивал перчатку, я смотрел на него и ждал. Он наконец поднял голову.
— На такую же зиму, как прошлая, рассчитывать нельзя. Тогда у него было больше сил.
Я спросил, сколько осталось. Сам услышал, насколько нелеп вопрос, и всё равно ждал ответа. Марков сказал, что не знает. Что тяжёлый приступ может оказаться последним. Что это не значит, будто следующий обязательно будет последним. Потом замолчал, оставив меня с двумя одинаково страшными возможностями.
— Он хочет жить, — произнёс я зачем-то.
— Я знаю. Поэтому и прихожу.
Я отпустил его. Вернулся к доктору, рассказал сказанное почти дословно; слишком долго мы знали друг друга, чтобы он поверил в удобное утешение. Руднёв попросил помочь ему лечь и несколько минут смотрел в потолок. За дверью Анна объясняла домашним, что сегодня не следует заходить толпой, хотя никто ещё не собирался.
— Значит, следующую зиму мы не можем отложить, — сказал он наконец. — И наш разговор тоже.
Я сел рядом, вытянул из кармана лист про комету и зачем-то расправил на колене. Доктор посмотрел на него, потом на меня.
— Не сейчас, — попросил я. — Вы устали.
Он кивнул. Я приготовился к возражению, но он не стал спорить, только закрыл глаза. Бумага осталась у меня на коленях. Долго спустя, когда в доме погасили лишние свечи, я всё ещё сидел и слышал его неровное дыхание. Впервые его согласие отложить разговор напугало меня сильнее самого разговора.
* * *
Примечание автора
Если история Михаила вам интересна, пожалуйста, подпишитесь на профиль автора, книгу и весь цикл «Эхо симбионта». Если глава понравилась — поддержите её отметкой «Нравится».
И обязательно пишите комментарии: вопросы, замечания, пожелания, возражения или просто впечатления от прочитанного. Любая ваша активность помогает произведению становиться заметнее, продвигаться и находить новых читателей.
Глава 19
Право выбрать
Глава 19. Право выбрать
Омск, октябрь — ноябрь 1835 года
На следующий день я съездил на склад, хотя меня там не ждали. Проверил оставшееся железо, спросил про кожу, просмотрел записанные расходы и обнаружил, что Кочетов уже решил вопрос, который я собирался решать. Он не стал указывать на это сразу. Дал мне пройти по двору, выслушать мастера, ещё раз спросить про заказ, а потом отвёл в сторону и предложил ехать домой: сегодня моей помощи не требовалось.
Я обиделся. Начал объяснять, что хочу понимать положение дела, что не всё можно поручать и что после недавних долгов следует быть внимательнее. Кочетов выслушал. В старые годы он бы промолчал до конца и постарался забыть неприятный разговор, теперь же перебил на третьем повторении.
— Ты здесь не понимаешь, — сказал он. — Ты ходишь. Для хождения места много, но не возле людей, которым работать надо.
— Значит, хозяин уже мешает?
— Если хозяин три раза спрашивает одно и то же — мешает. Доктору плохо?
Я отвернулся к складу. Кочетов не требовал ответа. Дождался, пока я сам скажу, что плохо, и спросил, нужен ли он вечером. Я ответил, что пока не знаю. Он кивнул и вернулся к работе, а я остался возле ворот, испытывая досаду на человека, который увидел меня точнее, чем мне хотелось.
Дома нашёл Анну на кухне. Она резала капусту, иногда откладывала нож и разминала пальцы. Я спросил про муку, потом про деньги на дрова. Она отвечала, пока не поняла, что мне не нужны ответы. Положила нож, вытерла руки и велела сесть, если я собираюсь ещё долго стоять над ней.
Я сел. Некоторое время мы молчали, слушая, как в соседней комнате дочь разговаривает с невесткой и ребёнком. За лето девочка научилась поворачивать голову на голос, улыбаться знакомым лицам и сердиться, если взрослые занимались не ею. Каждая новая её способность вызывала обсуждение, которого Руднёв по возможности не пропускал. Сегодня его дверь была прикрыта, и никто не звал туда с обычными новостями.
— Он просил оставить в покое? — спросил я.
— Просил поспать. Я велела говорить тише, не молчать. Здесь люди живут, Михаил Андреевич.
Мне хотелось возразить, что я это знаю. Вместо этого я спросил, как она думает, что нужно делать. Анна посмотрела с усталой неприязнью к вопросу, который предполагал слишком много.
— Сейчас? Закончить капусту. Потом принести ему еду, спросить, хочет ли. Если не хочет, оставить немного на вечер. Вы про что спрашиваете?
— Про всё.
— Про всё я не умею. Вы тоже. Только вы сердитесь, когда выясняется.
Она снова взяла нож, но не стала резать. В комнате ребёнок рассмеялся, и Анна повернула голову к двери; улыбнулась на секунду, затем вернулась ко мне.
— Вы с ним сегодня говорили?
— Спрашивал, как спал.