Страница 30 из 55
Проблема была серьёзной. Четыре группы мы могли хотя бы приблизительно восстановить наблюдением. С резусом всё выглядело иначе. Обычное смешивание крови здоровых людей не давало нам понятной второй системы.
Я начал сомневаться в собственной памяти.
Не в существовании резус-фактора — это знал твёрдо. В том, насколько важен он именно для наших опытов.
Руднёв отнёсся к сомнению лучше меня.
— Прекрасно.
— Что прекрасного?
— Вы наконец сказали «не знаю», не добавив через минуту новую догадку.
— Я часто говорю «не знаю».
— Да. Обычно после того, как мы уже потратили деньги.
* * *
Летом нам привезли человека, который очень хотел жить.
Звали его Николай Сергеевич Оболенцев. Не князь, несмотря на фамилию, а дворянин из небогатой ветви, служивший по гражданской части и имевший достаточно связей, чтобы быть полезным кому угодно, кто собирался строить дело в Сибири. Ему было около сорока. Несколько лет он страдал от приступов слабости, кровохарканья и затяжных лихорадок. Столичные врачи единого диагноза не дали. Родственник, читавший заметку Руднёва, решил, что в Омске умеют «обновлять кровь».
Фраза разозлила Алексея Матвеевича ещё до осмотра.
— Если вы приехали за обновлением крови, — сказал он Оболенцеву, — то зря тратили дорогу. Кровь не квас, который можно слить и налить свежий.
Пациент оказался спокойнее родственника.
— Я приехал потому, что мне становится хуже, а вы, говорят, не обещаете лишнего. Это редкое качество. Если можете предложить только осмотр — осматривайте.
Руднёв смягчился.
Следующие недели показали, что человек действительно интересный.
Не как «кандидат на бессмертие» — эту формулировку я теперь старался даже мысленно не использовать.
Оболенцев знал чиновников в Тобольске и Петербурге, участвовал в хозяйственных проверках, понимал, как проходят разрешения и почему одна бумага может лежать месяц, а другая — день. Вечерами мы разговаривали о дорогах, снабжении, новых округах в степи. Он не строил из себя большого сановника и прямо признавал, что половина государственной машины держится на людях, которые знают, к какому столу положить документ.
Я видел пользу.
И ненавидел себя за то, что вижу.
Однажды сказал Руднёву:
— Если бы передача работала, такой человек был бы полезен.
Алексей Матвеевич не вспылил.
— Полезен кому?
— Нам. Делу. Исследованиям.
— А ему самому?
— Он хочет жить.
— Все хотят. Это не отвечает на вопрос.
Мы сидели в кабинете поздно вечером. Оболенцев спал в гостевой комнате после очередного приступа.
— Вы раньше сами говорили, что следующий должен понимать цену.
— Понимать цену — не значит быть выгодным нам. Пётр был почти сыном. Савва — хороший умный человек. Теперь вы хотите добавить ещё одно условие: связи.
— А что плохого в том, что если получится, рядом окажется человек, который способен помочь?
— Ничего. Пока это не становится причиной, по которой вы предлагаете ему риск, а другому — нет.
Я раздражённо откинулся на спинку стула.
— Мы не можем попробовать на всех.
— Именно. Поэтому критерий должен быть медицинским и человеческим, а не вашим списком будущих должностей.
— Вы сами живёте на деньги купцов, которые пришли после Саввы.
Он помолчал.
— Да. И мне это не нравится. Но неприятное последствие ещё не превращается в правило.
Разговор продолжался почти час.
Не короткими репликами, не красивыми афоризмами. Мы возвращались к одним и тем же аргументам, перебивали, сердились. Я говорил, что ресурс уникален и обязан приносить максимальную пользу. Руднёв отвечал, что мы понятия не имеем, ограничен ли вообще этот «ресурс», а главное — не имеем права превращать человека в должность и связи.
В конце он спросил:
— Если завтра к нам привезут человека без денег, без титула и без знакомых, но с тем же состоянием и той же готовностью рискнуть, вы откажете ему ради Оболенцева?
Я не ответил сразу.
И этого оказалось достаточно.
— Вот поэтому, Михаил, выбирать буду я как врач. А вы будете рядом и сможете спорить сколько угодно.
Я ушёл злой.
Утром признал, что он прав не полностью.
К вечеру — что больше чем наполовину.
На третий день мы снова разговаривали, уже спокойнее, и составили правила, которые были гораздо практичнее наших прежних рассуждений: смертельно или тяжело больной человек; отсутствие обычного эффективного лечения; полное понимание того, что мы не знаем результата; возможность отказаться в любой момент; никакой платы за сам эксперимент; никакого обещания пользы нам после успеха.
Оболенцев под эти условия подходил.
Но Руднёв всё равно не спешил.
— Потому что у нас нет нового основания, — повторил он. — Мы уже пробовали кровь внутрь. Пробовали небольшие количества разных фракций. Прямое переливание вам ограничено группой. Что именно изменилось?
Я показал на наши записи.
— Свежесть.
— Поясните.
— Мы каждый раз готовим кровь. Ждём. Отделяем. Переносим. А если то, что нам нужно, быстро погибает вне тела?
Руднёв прищурился.
Вот теперь это была гипотеза.
Не хорошая.
Но новая.
Мы начали с малых безопасных проб вне человека. Сравнивали кровь сразу после взятия и спустя время. Смотрели под микроскопом, хотя понимали, что сам симбиот, если он вообще имеет отдельную форму, мы можем не увидеть.
Разницы не нашли.
Тогда я предложил ещё одну вещь.
— Не цельную кровь. Только жидкую часть, максимально свежую.
— И зачем?
— Если он не в клетках.
— А если в клетках?
— Тогда не сработает.
— Восхитительная научная точность.
Но он записал.
Оболенцев согласился на пробу.
Именно здесь мы совершили ошибку.
Не смертельную.
Но достаточную, чтобы следующие месяцы я вспоминал каждое решение по минутам.
Мы получили небольшое количество моей крови, попытались отделить жидкую часть простейшим способом и ввели очень малый объём. По нашей системе ABO это выглядело допустимо. Мы считали риск небольшим.
Первые минуты ничего не происходило.
Потом Оболенцева затрясло.
Сначала мелко.
Затем начался жар, боль в пояснице, тяжёлое дыхание. Руднёв мгновенно прекратил процедуру. Мы делали всё, что умели, наблюдали до утра.
Пациент выжил.