Чужая жизнь

После Петра и Саввы мы спорили о следующем опыте несколько раз. Я считал, что ждать бессмысленно: у нас есть деньги, наблюдения, знание групп крови, возможность выбирать добровольцев. Руднёв отвечал, что знания о способе передачи всё ещё нет.

— Мы хотя бы знаем, что прямое переливание моей крови большинству не подходит.

— Прекрасно. Осталось выяснить, что подходит.

— Для этого нужны опыты.

— Для этого нужна гипотеза, которая отличается от «давайте ещё раз и посмотрим».

— Вы сами всю жизнь ставите опыты.

— Именно поэтому я знаю, чем опыт отличается от повторения ошибки.

Разговоры становились длиннее и тяжелее.

Раньше я мог надавить чином, силой, уверенностью. Теперь ни одного из этих преимуществ не было или не должно было быть.

Руднёв не зависел от меня.

И всё чаще говорил «нет» без объяснения, которое могло бы меня убедить.

Учиться принимать это оказалось тяжелее, чем принимать приказы.

* * *

Летом 1831 года у нас заболел один из работников склада.

Не холерой.

Обычное кишечное расстройство после испорченной еды.

Но первые несколько часов никто не хотел подходить.

Слухи уже сделали своё дело.

Мужик лежал в подсобке, его жена плакала у двери, а двое соседей уверяли, что нужно срочно вывезти его за город, пока «зараза не пошла».

Руднёв пришёл злой.

— Кто решил, что холера?

Все замолчали.

— У него нет ни характерного истощения, ни такого стула, ни судорог. Живот болит после вчерашней рыбы. Кто ел вместе?

Поднялись две руки.

— И вы оба здоровы?

— Пока да.

— Вот именно. Михаил, воды. Анна Васильевна, пусть дадут тёплое питьё понемногу. Остальные перестаньте хоронить человека до врача.

Он говорил уверенно, но я видел, как тяжело ему дышать после быстрой ходьбы.

Позже, когда больному стало лучше, я сказал:

— Вы устали.

— Наблюдательны.

— Я серьёзно.

— И я. Мне шестьдесят с лишним, Михаил. В этом возрасте человек имеет право устать после того, как его тащат через полгорода смотреть на несвежую рыбу.

— Раньше вы так не уставали.

— Раньше и вы служили. Всё меняется.

Я хотел спросить, сколько ему осталось, но вопрос был настолько бессмысленным, что не произнёс.

Он сам продолжил:

— Не смотрите на меня как на часы, у которых заканчивается завод. Я ещё жив. Пока жив — работаем. Но не будем делать глупости только потому, что вы испугались календаря.

— Я не календаря боюсь.

— Знаю.

Он положил ладонь мне на плечо.

— Поэтому и говорю.

В тот вечер мы впервые за много месяцев открыли старую тетрадь с опытами передачи.

Не для нового опыта.

Для разбора ошибок.

Руднёв предложил пройти всё сначала: что именно мы вводили, в каком объёме, насколько свежей была кровь, что происходило до и после, какие реакции могли относиться к несовместимости, а какие — к чему-то ещё.

Я достал записи.

Память помогала слишком хорошо.

Каждая страница возвращала не только цифры.

Пётр лежал на столе так ясно, будто прошло два дня.

Савва улыбался после очередной бесполезной попытки выпить мою кровь и говорил, что на вкус бессмертие отвратительно.

Я закрыл тетрадь.

— Сегодня не могу.

Руднёв не спорил.

— Тогда завтра.

— А завтра?

— Завтра тоже можете не мочь. Но однажды всё равно придётся открыть.

Он встал медленно, опираясь пальцами о край стола.

Я сделал движение помочь и остановился.

Алексей Матвеевич заметил.

— Вот. Учитесь.

— Чему?

— Не хватать человека раньше, чем он падает.

Он дошёл до двери сам.

И только там на секунду задержался, переводя дыхание.

Я сделал вид, что не вижу.

Иногда уважение к чужой самостоятельности выглядело именно так — стоять рядом и ждать, пока тебя попросят.

Примечание автора

Если история Михаила вам интересна, пожалуйста, подпишитесь на профиль автора, книгу и весь цикл «Эхо симбионта». Если глава понравилась — поддержите её отметкой «Нравится».

И обязательно пишите комментарии: вопросы, замечания, пожелания, возражения или просто впечатления от прочитанного. Любая ваша активность помогает произведению становиться заметнее, продвигаться и находить новых читателей.

Глава 13

Чужая слава

Глава 13. Чужая слава

Омск — Санкт-Петербург, 1832 год

Новость о Вольфе пришла не торжественно.

Никто не вбежал во двор с криком, что в Петербурге произошло событие, которое через два века будут вспоминать в учебниках истории медицины. Не звонили колокола. Не было даже отдельного письма из столицы.

Сначала фамилия попалась Руднёву в чужой переписке.

Он прочитал абзац, нахмурился, вернулся к началу и позвал меня таким голосом, будто я лично отвечал за содержание столичных новостей.

— Михаил.

Я вошёл в кабинет.

— Что случилось?

— Сядьте.

— Обычно после этой фразы случается что-нибудь дорогое.

— На этот раз чужое.

Он протянул письмо.

В нём рассказывалось о петербургском акушере Андрее Мартыновиче Вольфе, который весной перелил роженице, умиравшей от кровотечения, кровь её мужа. Женщина выжила.

Я знал эту историю.

Знал дату приблизительно, знал, что это считается первым успешным переливанием крови в России, знал про Бланделла и мужа-донора.

Но читать об этом на листе, который держал Руднёв, оказалось совсем не то же самое, что помнить строчку из будущего.

— Ну? — спросил он.

Я поднял глаза.

— Получилось.

— Это я прочитал.

— Тогда чего вы от меня хотите?

— Вы знали.

Не вопрос.

Я вздохнул.

— Знал, что примерно в это время будет успешное переливание в Петербурге. Не помнил точно, когда дойдёт известие до нас.

Руднёв снял очки и положил их на стол.

— И молчали.

— Да.

— Почему?

Я заранее думал, что скажу, если разговор случится. Объяснение казалось разумным до тех пор, пока его не пришлось произнести вслух.

— Потому что хотел, чтобы вы узнали как врач, а не как человек, которому я снова рассказываю готовый конец истории. Вы и так слишком часто работаете с ощущением, что где-то через сто лет уже есть правильный ответ.

Он долго смотрел на меня.