Страница 23 из 55
Я почему-то представлял иначе. Не торжество, конечно. После армии я уже не ждал от казённых учреждений ни музыки, ни здравого смысла. Но хотя бы внутренне рассчитывал, что в тот день что-нибудь изменится сразу: расправятся плечи, воздух станет свободнее, караульный у ворот посмотрит на меня как на человека, который больше никому не обязан являться по первому удару барабана.
Ничего подобного не произошло.
Писарь в штабе сначала не нашёл моё дело, потом нашёл чужое, потом уверенно заявил, что служу я с 1805 года. Я попросил посмотреть ещё раз. Он вздохнул, как человек, которого отвлекают от действительно важной работы, и полез в связку второй раз.
— Андреев Михаил… фельдфебель… Азовский… потом перевод… — Он провёл пальцем по строкам. — А, вот. Зачислен в службу в тысяча восемьсот четвёртом. Значит, верно говорите.
— Я рад, что двадцать пять лет не зря запоминал собственную жизнь.
Писарь поднял глаза.
— Чего?
— Говорю, хорошо, что нашлось.
Он не улыбнулся. У людей, которые целый день переписывали чужие судьбы, чувство юмора, вероятно, расходовалось быстрее чернил.
Дальше выяснилось, что одного срока мало. Нужно было подтвердить перевод, отсутствие взысканий, состояние расчётов по довольствию и ещё несколько вещей, о которых я впервые услышал именно в день, когда собирался окончательно с ними распрощаться. Меня гоняли между канцелярией, командой и штабом больше недели. На третий день я начал понимать, почему некоторые старые солдаты говорили об отставке как о новой кампании: противник здесь не стрелял, зато бесконечно требовал справки.
Руднёв веселился.
— Я вам всегда говорил, Михаил, что пуля честнее бумаги. Видно, откуда летит и чего хочет.
— Вы ничего такого не говорили.
— Значит, давно собирался. Теперь повод подходящий.
Он сидел за столом в нашей задней комнате, разбирая письма. Очки сползли почти на кончик носа, и всякий раз, когда он поднимал голову, мне хотелось их поправить. Я не поправлял. За последние годы Алексей Матвеевич стал болезненно чувствителен к любому движению, которое можно было истолковать как заботу о старике.
Стариком он себя не называл.
Я тоже.
Но утром ему требовалось больше времени, чтобы разогнуть пальцы. После долгой ходьбы он садился не потому, что находил удобное место для разговора, а потому, что искал стул. За последние две зимы седина почти вытеснила остатки тёмных волос, и только взгляд оставался прежним — цепким, насмешливым и временами таким злым, что молодые фельдшеры рядом с ним начинали вспоминать все ошибки ещё до того, как он открывал рот.
— Что вам ещё нужно? — спросил он.
— Подтверждение, что на мне нет казённого имущества.
— Есть.
— Что?
— Я.
Я посмотрел на него.
— Вас казна давно списала.
— Наконец-то. А я всё ждал официального признания.
Разговор был привычный, но продолжения я не придумал. За окном падал первый мелкий снег. На дворе мастеровые Анны укрывали доски от сырости, кто-то ругался из-за плохо закрытого навеса. Дом жил своей жизнью. Моё участие в этой жизни давно перестало ограничиваться деньгами, но формально я всё ещё мог исчезнуть на неделю по приказу и объяснить остальным, что так получилось.
Через несколько дней такой отговорки у меня не будет.
Странно, но именно это пугало.
* * *
Тем временем. Омск, 14 августа 1829 года
Пока я находился восточнее, проверяя людей, подводы и цены на железо, Омск принимал человека, имя которого я в прежней жизни видел на картах, в учебниках и названиях течений.
Александр фон Гумбольдт ехал по Российской империи не как ссыльный и не как чиновник. Его пригласили исследовать огромную страну, прежде всего её горное богатство, и он двигался с такой скоростью, что даже сопровождавшие порой не успевали понять, что именно знаменитый немец успел измерить, записать или спросить.
К тому времени ему было почти шестьдесят. За плечами — Южная Америка, европейская научная слава и привычка смотреть на гору, реку или кусок руды так, будто перед ним не отдельный предмет, а часть одной огромной системы.
В Омске его встречали почти как высокопоставленного сановника.
Ему показали Сибирское казачье войско. Потом Азиатскую школу, где воспитанники приветствовали гостя на нескольких языках. Для маленького полувоенного города приезд учёного, известного во всей Европе, стал событием, о котором говорили ещё долго после его отъезда.
Гумбольдт интересовался Сибирью не из праздного любопытства. Его экспедиция была связана с минералами, рудой, золотом, платиной, устройством горных пород. Он ехал по краю, где через несколько лет тысячи людей будут переворачивать речные долины в поисках жёлтого металла.
В тот день, когда один из самых известных естествоиспытателей Европы осматривал Омск, я стоял возле разбитого колеса в нескольких сотнях вёрст от города и ругался с приказчиком, который пытался доказать, что ось сломалась от дурной дороги, а не от перегруза.
О Гумбольдте я узнал позже.
Как обычно, история прошла совсем рядом и даже не поздоровалась.
* * *
— Так вы его пропустили, — сказал Руднёв, когда я вернулся.
— Кого именно?
— Немца. Учёного. Про которого весь город неделю говорил.
Он назвал фамилию.
Я замер с ремнём в руках.
— Гумбольдт?
— Вы знакомы?
— Лично нет.
— А вид у вас сейчас такой, будто он задолжал вам деньги.
Я сел напротив.
— В моё время его знают. Очень хорошо знают. География, природа, исследования… много чего его именем названо.
Руднёв заинтересовался уже серьёзно.
— И что он откроет здесь?
— Не помню. Вот в этом вся прелесть моих знаний. Я могу сказать вам, что человек великий, что его фамилию будут помнить двести лет, а чем именно закончилась эта поездка, понятия не имею.
— Наконец-то полезная характеристика будущего.
— Какая?
— Оно не избавляет от необходимости читать.
Через неделю он достал где-то пересказ визита Гумбольдта и с удовольствием пересказывал мне подробности, которых я не знал. Особенно его забавляло, что великий учёный интересовался тем же золотом, ради которого я ползал по ручьям почти на четвереньках.
— Представляете, — говорил Алексей Матвеевич, — можно было просто стать учёным и ездить по казённому приглашению. Без тайных ночёвок и спрятанных самородков.