Страница 21 из 55
Я взял нормальный инструмент, нанял одного человека для лагеря и лошадей, заранее определил срок, после которого возвращаюсь независимо от результата, и пообещал Руднёву не исчезать на два месяца.
— На сколько исчезнете? — спросил он.
— На три недели.
— Значит, на шесть.
— На четыре максимум.
— Запишу восемь.
В итоге вернулся через пять.
Но золота привёз больше.
Опыт прошлого года экономил дни. Я уже не промывал каждую красивую отмель. Искал признаки тяжёлой фракции, старые русла, выходы коренной породы. Если первые пробы были пустыми, уходил, не уговаривая себя, что «ещё один лоток точно покажет».
Самородки всё равно оставались редкостью.
Именно поэтому каждый бил по голове сильнее водки.
В одном месте мне попалась естественная ступенька скальной породы, пересекавшая поток. В трещинах над ней почти ничего. Ниже — заметный чёрный песок. Я снял гравий, вычистил щель и получил за два дня больше, чем за предыдущую неделю.
В другом ручье потратил четыре дня впустую.
Это хорошо лечило от ощущения собственной гениальности.
Я не был великим геологом.
Я был очень внимательным, очень выносливым человеком с обрывками знаний из будущего и памятью, которая не позволяла дважды совершать одну и ту же ошибку.
Этого оказалось достаточно, чтобы быть успешнее случайного старателя.
Недостаточно, чтобы превратить каждую реку в сундук с деньгами.
Тем временем. Берикуль, август 1828 года
То, что для меня оставалось тайной вылазкой, для купцов Поповых становилось промышленным делом.
После смерти Егора Лесного сведения о его работах не исчезли. Воспитанница или близкая ему женщина указала места поисков. 11 августа 1828 года Андрей Попов подал официальную заявку на участок по реке Берикуль.
Эта бумага стала одной из точек, с которых обычно отсчитывают промышленную добычу россыпного золота в Сибири.
Разница между Егором Лесным и Поповыми состояла не только в происхождении и деньгах.
Один человек мог найти богатую щель, промыть несколько вёдер гравия и спрятать добычу за пазухой.
Купец мог нанять десятки людей, купить лошадей, инструменты, продовольствие, организовать доставку и потратить на разведку сумму, превышающую состояния многих дворян.
Золото переставало быть случайной находкой.
Оно становилось отраслью.
В 1829 году первая Берикульская площадь даст около полутора пудов золота — десятки килограммов металла за один сезон. Ещё через год результат вырастет в несколько раз.
Но вместе с золотом в тайгу пойдут люди.
А людям ежедневно нужны будут вещи, которые сами по себе не блестят.
Лопаты.
Кирки.
Сапоги.
Соль.
Мука.
Лошади.
Верёвки.
Тёплая одежда.
И человек, который способен доставить всё это туда, где вчера не было даже дороги.
Я понял это не в момент, когда услышал о заявке Поповых.
Позже.
Когда увидел очередь за плохой лопатой.
* * *
Лопата стоила втрое дороже, чем в городе.
Я переспросил.
Продавец решил, что торгуюсь.
— Не нравится — ищи дешевле.
За моей спиной уже стояли двое.
Один купил.
Я вышел из лавки и минут десять смотрел на людей вокруг.
Каждый приехал за золотом.
Почти никто не знал, найдёт ли.
Но все уже потратились на дорогу, еду, инструмент и лошадей.
И тут в голове всплыла другая золотая лихорадка.
Аляска.
Калифорния.
Фраза, которую я слышал десятки раз: надёжнее всего во время золотой лихорадки продавать лопаты.
— Идиот, — сказал я вслух.
— Чего? — спросил прохожий.
— Не вам.
Я посчитал вечером.
Потом ещё раз.
Самому мыть золото выгодно, если повезёт.
Возить инструмент выгодно, если золото ищут другие.
А они уже искали.
Я написал Анне и Руднёву, потом Савве Артемьеву и его отцу.
Семья Артемьевых оказалась полезнее любого самородка.
Савва за год стал хуже. Чахотка медленно ела его, но голова оставалась ясной. Пока отец хотел лечить сына, сын хотел заниматься делом.
— Вы тогда спрашивали про перевозки, — напомнил он. — Отец решил, что вы контрабандист.
— А сейчас?
— Сейчас думает, что золотопромышленник.
— Он ошибается оба раза.
— А я думаю, что вы сами пока не знаете.
Савва предложил людей и кредит на первую крупную партию инструмента в обмен на долю.
Я согласился не сразу.
Раньше мне хотелось всё контролировать самому. Теперь пришлось признать: я не могу одновременно служить, заниматься Руднёвым, мыть золото и командовать десятком подвод.
Анна взяла на себя часть омских расчётов и хранения.
Не потому что знала про золото всё.
Она знала ровно столько, сколько было необходимо: я вложился в снабжение людей, работающих на востоке; доход хороший; риск тоже.
— Сколько вложили? — спросила она.
Я назвал сумму.
Она села.
— Вы больной.
— Алексей Матвеевич говорит то же самое.
— Он про другое.
Первая партия едва не разорила нас.
Две подводы застряли. На одной лошади пали. Часть железа пришла позже, когда цена уже снизилась. Один приказчик исчез с деньгами.
Я понял, что телевизионная фраза «продавай лопаты» не включает раздел «как не потерять половину товара на дороге».
Но вторая партия прошла лучше.
Третья — ещё лучше.
Я использовал то, что накопил за годы служебных поездок: маршруты, места смены лошадей, людей, которым можно доверить груз, расстояния, где выгоднее зимник, а где летняя дорога. Память превращала десятки мелких сведений в систему.
Я не строил железную дорогу на сто лет раньше.
Я просто реже отправлял телегу туда, где она гарантированно ломалась.
К осени 1829 года доход от снабжения впервые превысил стоимость золота, которое я добыл собственными руками.
Я испытал странное разочарование.
Оказалось, что несколько недель стоять по колено в воде было менее выгодно, чем правильно посчитать мешки муки.
Руднёв воспринял новость спокойно.
— Я говорил, что бумага полезнее лопаты.
— Никогда вы этого не говорили.
— Теперь говорю.
Деньги изменили исследования.
Не сразу и не чудом.