Чужая жизнь

Тем временем. Лондон, сентябрь 1818 года

В Лондоне молодой врач Джеймс Бланделл тоже думал о крови.

Ему приходилось видеть женщин, которые переживали роды, чтобы умереть через несколько минут от кровотечения. Врач мог остановить часть причин, мог прижать, перевязать, ждать, заставлять роженицу пить, согревать её, но если крови ушло слишком много, наступал момент, когда медицина начала XIX века почти честно признавалась в бессилии.

Бланделл не согласился.

Перед опытами на человеке он переливал кровь животным и пришёл к мысли, которая сегодня кажется очевидной: кровь должна быть человеческой, если лечат человека. Осенью 1818 года он предпринял одну из первых систематических попыток переливания человеческой крови человеку. Пациент, которому он вводил кровь нескольких доноров с помощью шприцев, ненадолго ожил, но позже умер от основной болезни.

Для окружающих это было почти поражением.

Для Бланделла — доказательством, что сама идея не безумна.

В Омске о нём ещё не знали.

Мы с Руднёвым только начинали задавать вопросы, на которые он уже искал ответы за несколько тысяч вёрст от нас.

* * *

Первые опыты были смешными.

Мы не переливали кровь. Мы её смешивали.

Руднёв брал несколько капель у меня, у себя, у двух служителей госпиталя, потом у добровольцев из выздоравливающих. Кровь отстаивали, отделяли жидкую часть настолько, насколько это позволяли наши возможности, смешивали по-разному и смотрели.

Иногда ничего не происходило.

Иногда появлялись хлопья, комочки, осадок, который Руднёв разглядывал так, будто от него зависела судьба империи.

— Вот, — говорил я. — Это оно.

— Что именно?

— Несовместимость.

— Почему?

— Потому что… ну… кровь склеивается.

— Что в ней склеивается?

— Клетки.

— Какие?

— Красные.

— Почему?

— Алексей Матвеевич, если бы я знал почему, я бы двадцать лет учился на врача, а не телевизор смотрел.

Он раздражённо снимал очки.

Но через несколько недель перестал спорить с самим фактом.

Схемы повторялись.

Не идеально, не с каждым образцом одинаково чисто, но повторялись.

Руднёв завёл отдельную тетрадь.

А потом пришёл 1819 год и сделал все наши аккуратные капли крови неважными.

Огонь начался днём.

Я сначала увидел дым, потом услышал колокол. Ветер в Омске умел превращать неприятность в бедствие быстрее любого человека. Искры летели через улицы, крыши вспыхивали одна за другой. Кто-то тащил сундук, кто-то икону, кто-то ребёнка. Лошади рвали поводья. Люди кричали, что горит гостиный двор, потом — что мясные ряды, потом уже никто не понимал, где именно горит, потому что дым шёл сразу с нескольких сторон.

Меня отправили с командой помогать разбирать ближайшие строения, чтобы отсечь огонь.

К вечеру я перестал считать, сколько дверей выбил и сколько раз кому-то орал уходить. Симбиот держал тело лучше обычного, но даже он не умел вытаскивать дым из лёгких. Горло саднило, глаза слезились, рубаха прилипла к спине.

И именно поэтому я запомнил странную телегу.

Она двигалась не к воде и не от горящих домов на свободное место.

Она уходила в сторону старых складов.

На ней лежали два сундука, накрытые рогожей. Возница был в синем кафтане с оторванной нижней пуговицей. Рядом шёл человек, которого я видел утром возле гостиного двора. Тогда он помогал выносить товар. Теперь почему-то держал ружьё.

Я отметил это — и тут же забыл бы, если бы был прежним собой.

Но через два дня, когда пожар уже догорал, картинка вернулась целиком.

Вместе с ней другая.

Та же телега утром стояла возле лавок купца Селиванова.

Третья.

Человек с ружьём разговаривал с приказчиком, который после пожара объявил, что часть денег и товара сгорела.

Четвёртая.

На правом заднем колесе телеги не хватало металлической накладки.

Я никому ничего не сказал.

После истории с поставщиком желание помогать власти у меня заметно ослабло.

Несколько вечеров я ходил по городу и смотрел. Не расследовал — это слово слишком красивое. Просто искал колесо.

Нашёл во дворе на окраине.

Потом увидел синюю ткань кафтана.

Потом человека, который слишком быстро закрыл ворота, заметив меня.

Я подождал ещё два дня.

Руднёву сказал, что ухожу по служебному делу.

Это была ложь.

Дом стоял почти пустой. Скорее сарай с жилой половиной. Внутри оказалось пятеро.

Я собирался говорить.

Честно.

Сначала — говорить.

Потом один из них меня узнал.

— Это тот фельдфебель.

Второй потянулся к пистолету.

Дальше всё произошло быстрее, чем мне хотелось бы помнить.

Первому я сломал руку. Второй выстрелил и промахнулся. Третий полез с ножом. Я ударил его один раз и понял по тому, как он упал, что больше он не встанет.

Человек с пистолетом успел достать второй ствол.

Я оказался рядом раньше.

После боя было тихо.

Двое лежали мёртвые. Один стонал у стены. Ещё двое сбежали через заднюю дверь.

Я стоял посреди сарая и думал не о том, что убил людей.

После войн это, к сожалению, уже не было новым.

Я думал о сундуке.

Он стоял в углу.

Вот это было новым.

Я мог уйти. Мог позвать караул. Мог сказать, что случайно обнаружил воров.

Вместо этого я открыл крышку.

Внутри лежали деньги, серебряная посуда, украшения, несколько свёртков с монетами, бумаги. Не всё из одной лавки — пожар оказался для этих людей работой.

Я сел на корточки.

Мне вдруг стало смешно.

Не весело. Именно смешно.

Двенадцать лет меня учили, что казённую копейку надо считать, чужое брать нельзя, приказ выполнять. Потом я честно попытался защитить больных от воровства и получил выговор.

Теперь передо мной лежал капитал, который никто не собирался мне давать.

Я взял часть.

Не всё.

Бумаги и вещи, которые легко было опознать, оставил. Несколько свёртков серебра, монеты и мелкие драгоценности переложил в мешок. Раненого связал и вытащил к дороге. Через час его нашли люди, которые потом нашли и сарай.

Моего имени в этой истории не появилось.

В городе ещё долго говорили, что пожарные воры передрались между собой из-за добычи.

Я не возражал.

Тем временем. Сибирь, 1819 год

В тот же год в Сибирь приехал Михаил Сперанский.