Страница 75 из 81
— Не знаю. Болезнь, живое существо, сила. Оно чинит тело.
Лекарь замер.
— С первого дня?
— Думаю.
— Ты говорил, это другое.
— Другое. Память пришла из одной жизни. Это — вместе с ней или отдельно.
— Передаётся?
Вопрос о Мазаеве вернулся.
— Не знаю.
— Ты пробовал?
— Нет.
— Хорошо.
Ответ прозвучал резко.
— Почему?
— Потому что «не знаю» и кровь — плохое начало лечения.
Руднев перевязал плечо.
— Никому. Даже Тимофею.
— Он видел, как тянул.
— Скажет, что испугался и показалось. Люди охотно уменьшают чудо до знакомой лжи.
— А вы?
— Я восемь лет уменьшаю. Больше не получается.
Полная правда всё ещё не была рассказана: Михаил не назвал ковид, 2021 год, космическую природу симбионта, о которой сам только догадывался по чужой литературной памяти. Но граница исчезла. Руднев теперь знал главное — внутри пациента действует нечто живое и неизвестное.
На следующий день Арсеньев вызвал Михаила.
В комнате находились Щеглов, Рябов и штабной писарь. Тимофей ждал за дверью.
— Доложи о вчерашнем, — приказал офицер.
Михаил перечислил факты: разрешение на пять человек, мёртвые лошади, четыре раненых, неприятель, малая телега, двое выживших, спасённые инструменты.
— Почему не оставил имущество после приказа об отходе?
— При первом приказе мы переносили раненых. Имущество взяли то, что поместилось.
— Почему превысил время?
— Не рассчитал.
Арсеньев посмотрел на Рябова.
— Он тянул телегу один?
— С лошадью, ваше благородие. Мы толкали.
— Насколько далеко?
— Из низины до склона.
Писарь записал.
Щеглов спросил:
— Строй бросил?
— С разрешения ротного, — ответил Михаил.
— Я не тебя спрашиваю.
Рябов вытянулся.
— Полувзвод принял унтер-офицер соседнего полувзвода. Беспорядка не было.
Арсеньев отпустил свидетелей и оставил Михаила.
— За самовольство я бы тебя разжаловал. Но разрешение дал сам.
— Так точно.
— Не радуйся. Тебя представят к Знаку отличия Военного ордена.
Михаил молчал.
— Не понял?
— Понял, ваше благородие.
— Солдаты называют его Георгием. Представление ещё не награда. Бумага должна пройти.
— Так точно.
— И ещё. Если узнаю, что поднял телегу один, отправлю к лекарям на опыты.
— Лошадь была.
— Вот и держись этой лошади.
Михаил вышел.
Тимофей ждал.
— Что?
— Представление.
— К Георгию?
— Если утвердят.
Лавров обнял его, не обращая внимания на перевязанные плечи. Михаил зашипел.
— Герой нежный.
— Отойди.
— Теперь тебя все девки захотят.
— Сначала пусть бумага дойдёт.
— Правильно. Девки без бумаги не поверят.
Смех привлёк солдат. Новость разошлась по роте раньше приказа.
Михаил не чувствовал себя героем. Перед глазами стоял Котов с красной лентой, Мазаев без руки, мёртвый служитель на телеге. Награда выбирала один заметный эпизод и отрезала его от всего остального.
Вечером он сидел с Рудневым у маленького огня.
— Значит, живое существо, — сказал врач.
— Возможно.
— Ты его чувствуешь?
— Через голод, сон, изменения. Разговора нет.
— Оно имеет волю?
— Не знаю.
— Пища?
— Обычная. Нужно много белка, жира, всего, что помогает строить тело.
— Ты говоришь как химик.
— Так объясняли питание в моём прошлом.
— В мире, где эта война закончилась?
— Да.
Руднев подождал.
— Как далеко?
— Очень.
— Годы?
— Больше двухсот.
Лекарь перестал дышать на секунду.
— Ты родился через двести лет?
— Сознание. Тело — Михаила из деревни.
— Какой год?
— Две тысячи двадцать первый. Может, двадцатый. Там была эпидемия, я болел или находился на грани. Потом очнулся здесь.
Алексей Матвеевич перекрестился. Жест был коротким, почти сердитым.
— Ты заранее знал про Москву из книги?
— Из школы.
— Всех детей учат будущей войне?
— Прошлой. Для нас.
Руднев провёл ладонью по лицу.
— А существо?
— В моём мире его не было. Думаю, пришло откуда-то ещё во время переноса.
— Ты не знаешь, что носишь.
— Нет.
— И восемь лет живёшь рядом с нами.
В этих словах прозвучал страх.
— Я никого не заразил.
— Ты не знаешь.
Михаил хотел возразить и не смог. Кровь попадала на людей, слюна — в общую посуду, близость с Катариной могла иметь последствия.
— Если бы передавалось легко, уже увидели бы.
— Вероятно.
Лекарь снова стал врачом.
— С этого дня никаких опытов. Кровь отдельно. Инструменты после тебя кипятить.
— Чтобы не передать то, что делает меня сильнее?
— Пока не знаем цену.
Руднев посмотрел на тяжёлых раненых.
— Особенно не передавать из жалости. Умирающий согласится на что угодно, а согласие без знания ничего не стоит.
Михаил вспомнил Мазаева.
— Я думал.
— Знаю. Поэтому говорю.
Они составили первые правила тайны прямо у костра: наблюдать, записывать, не распространять, не показывать силу без необходимости. Эти четыре пункта через десятилетия станут основой целого сообщества. Пока же они принадлежали двум измученным людям среди снега и отступающей армии.
Над дорогой шли пленные французы. Где-то у Березины рушились мосты, люди тонули и замерзали. Великая история совершала поворот, который Михаил помнил с детства.
Он сидел к ней спиной.
На коленях лежала тетрадь Руднева, открытая с первой записи 1805 года: «Рядовой Михаил Андреев. Рана груди поверхностная. Заживление спокойное».
Восемь лет невозможность притворялась удачей.
Теперь у неё появилось имя.
Симбионт.
Примечание от автора
Если путь от Чашников до Старого Борисова и первое полное признание Михаила стали для вас важной частью романа, подпишитесь на автора, книгу и цикл «Эхо симбионта».
Поставьте лайк — это напрямую помогает произведению продвигаться и находить новых читателей.
Если вы не согласны с поступками героев, наградным эпизодом или устройством симбионта, напишите об этом в комментариях. Аргументированная критика помогает сделать продолжение сильнее.