Страница 48 из 81
— Возможно, инвалидная команда.
— Нет.
— Ты опять споришь с тем, чего не понимаешь.
— Если уйду из полка, кто будет следить?
— За чем?
Михаил коснулся ноги.
— За этим.
Руднев понял.
— Я не могу держать тебя при части ради любопытства.
— Не ради любопытства. Я считаю, пишу, помогаю в лазарете. Ходить научусь.
— Длинного марша не выдержишь.
— Проверим.
Лекарь сел.
— Ты сохранил ногу. Не такую, какую хотел, но сохранил. Большинство на твоём месте умерло бы.
— Почему я не умер?
Алексей Матвеевич впервые ответил прямо:
— Не знаю.
Между ними возникло молчание, в котором прежние отговорки перестали работать. Руднев сам видел повреждение, операцию, лихорадку и сроки заживления. Ошибка измерения не могла объяснить всё.
— Сообщите начальству? — спросил Михаил.
— О чём? Что один упрямый солдат пережил дурное решение лекаря?
— Решение было моё.
— В рапорте — моё. Я оставил конечность, которую следовало удалить.
Михаил понял цену, которую заплатил врач. Если бы он умер от гангрены, Руднева могли обвинить не в несчастье, а в профессиональной ошибке.
— Почему согласились?
— Я видел твою рану после Шенграбена. Ты просил не из бреда. Иногда врач обязан различать правило и конкретного человека.
— А ещё вам было интересно.
— Это тоже, — признал Руднев. — Без любопытства медицина была бы только ремеслом похорон.
Он достал из сумки листы Михаила. Тимофей передал их при первой возможности.
— Читал?
— Ты просил передать мне.
— Если умру.
— Ты был убедительно близок.
Руднев вернул записи.
— Пишешь так, будто смотришь на нашу жизнь снаружи.
Михаил спрятал листы.
— После горячки многое кажется чужим.
— Когда-нибудь расскажешь.
Это прозвучало не требованием, а обещанием времени.
Врач подготовил заключение: состояние улучшается, нижний чин способен к облегчённой хозяйственной и лазаретной службе, окончательное решение отложить. Бумага не гарантировала возвращения в Азовский полк, но давала шанс избежать немедленной инвалидной команды.
Спустя два дня Михаила осматривала комиссия. Старший врач госпиталя, строевой офицер и писарь решали судьбу ноги, службы и человека тремя разными языками.
Медик увидел укорочение, массивную мозоль и невозможность нормальной опоры.
— К строю не годен.
Офицер спросил:
— К службе вообще?
— Ходит на костылях.
— Руки здоровы?
— Здоровы.
— Писать умеет?
Руднев ответил раньше Михаила:
— Считает артельные припасы, читает ведомости, обучен помогать при перевязках.
Писарь поднял голову.
— Нижний чин?
— Рядовой.
— Тогда зачем умеет столько?
Вопрос прозвучал не как похвала, а как нарушение порядка. Михаил стоял между костылями и понимал: полезность могла спасти его от увольнения, но одновременно делала заметнее.
— В гарнизон, — предложил строевой офицер.
— Улучшение продолжается, — возразил Руднев. — Через несколько месяцев сможет следовать при повозке.
— Откуда уверенность?
— Я наблюдаю с момента ранения.
Старший врач перечитал записи.
— Вы должны были ампутировать.
— Вероятно.
— Почему не сделали?
— Сохранялся пульс ниже повреждения, ткани оставались жизнеспособны, больной настоял на отсрочке, а я обеспечил наблюдение.
— Больной не определяет метод.
— Зато результат существует.
Алексей Матвеевич говорил спокойно, но Михаил видел, как тот защищает не только пациента. Врач оправдывал собственное решение перед человеком, который мог внести ошибку в служебную репутацию.
Комиссия постановила оставить Андреева при выздоравливающей команде, затем направить к полку для хозяйственной службы, если состояние позволит. При ухудшении следовало рассмотреть гарнизон или инвалидную команду.
Писарь записал решение несколькими строками.
— Всё? — спросил Михаил после.
— Тебе потребовались месяцы, — ответил Руднев. — Ведомости хватит четырёх строк.
— А если бы написали «не годен»?
— Твоя дорога ушла бы в другой полк, гарнизон или инвалидную роту. Возможно, получил бы содержание. Вероятнее, потерял бы людей, которые знают тебя.
Сохранение ноги оказалось связано с сохранением биографии. В другой части никто не видел Шенграбенскую рану, не знал его голода, роста и короткого сна. Это могло помочь тайне, однако лишало единственного врача, способного однажды сопоставить изменения.
Михаил впервые понял, что уже рассчитывает на Руднева.
В последующие недели лекарь заставлял его упражнять стопу, колено и бедро. О научной лечебной гимнастике они не говорили; существовали простые движения, растирание, постепенная опора и наблюдение за болью. Михаил хотел идти быстрее, Алексей Матвеевич каждый раз возвращал его к пределу.
— Мышцы не восстановятся от упрямства.
— От лежания тоже.
— Поэтому ходишь пять минут, а не пять вёрст.
— Тело просит нагрузку.
— Твоё тело просит ещё и три миски каши. Разум для того и дан, чтобы не выполнять все просьбы плоти.
Михаил не мог объяснить, что некоторые импульсы ощущались иначе. Обычная усталость просила остановиться; симбионт иногда требовал движения, будто проверял новую конструкцию. После таких занятий голень горела всю ночь, а утром опора становилась чуть увереннее.
Однажды Руднев застал его без костылей. Михаил держался за стену и переносил вес на повреждённую ногу.
— Я запретил.
— Вы запретили ходить.
— Это что?
— Стою.
— Замечательное юридическое различие.
Лекарь отобрал костыли и велел лечь. Через час вернул один.
— Если уж нарушаешь, делай с меньшей вероятностью разбить голову.
Вечерами они разговаривали. Алексей Матвеевич родился в семье уездного дьякона, рано научился читать, попал в медицинское училище благодаря священнику и собственному упрямству. Богатых покровителей не имел; армейская служба дала жалованье, чин и бесконечный материал для профессии.
— Почему лекарь? — спросил Михаил.
— В семинарии мне объясняли спасение души. Я хотел видеть результат раньше Страшного суда.
— Увидели?
— Иногда. Чаще вижу границу.