Пепел и знамёна

Рядом офицеры пили вино, недоступное солдатам даже по названию. Бессонов рассказывал, будто бутылка французского шампанского может стоить двенадцать ассигнационных рублей — больше годового денежного оклада мушкетёра.

Платон не поверил.

— И за что там платить?

— За стеклянные пузырьки.

— В квасе тоже есть.

— Потому ты солдат, а не князь.

Михаил мысленно пересчитал цену на сапоги и хлеб. Рынок не оценивал год человеческой службы как универсальную меру. Один человек отдавал государству двадцать пять лет, другой выпивал его годовой оклад за ужином, причём оба могли считать порядок естественным.

Караул на складе познакомил его с ещё одной разновидностью времени. Два часа ночью тянулись дольше дневного перехода. Нельзя было сесть, уйти, разговаривать или позволить себе забыть, где находишься. За стеной лежали мешки и ящики, которые важнее удобства часового, поскольку их потеря оставит голодными сотни людей.

Ближе к рассвету к складу подошёл офицер в плаще и потребовал открыть дверь. Пароль он назвал неверно.

— Не положено, ваше благородие.

— Ты меня не узнал?

Михаил видел лицо впервые.

— Никак нет.

— Так узнаешь утром на наказании.

Офицер ушёл, а сменивший Михаила старый солдат назвал его капитаном соседнего батальона. Утром Щеглов выслушал рапорт и сказал:

— Правильно не открыл.

— Капитан обещал наказать.

— За это не накажет. Другой повод найдёт, если захочет. Служба не обещает справедливости, она иногда только даёт правильный приказ.

Капитан больше не появлялся. Возможно, проверял караул; вероятно, был пьян; не исключено, что утром ничего не помнил. Михаил остался с неприятным знанием: точное исполнение правила защищает не от человека, а лишь от одного конкретного обвинения.

После этой ночи Руднев снова измерил его пульс. Лекарь хотел понять, почему часовой после перехода выглядит бодрее сменщика, проспавшего у огня.

— Шестьдесят, — произнёс Алексей Матвеевич. — После бессонной ночи.

— Я спал до караула.

— Полтора часа.

— Значит, хорошо спал.

— Андреев, человеческое тело так не отвечает.

Михаил посмотрел на собственные руки. Под грязью и мелкими порезами кожа оставалась грубой, ногти ломались, старые ожоги никуда не исчезли. Невозможность пряталась не во внешнем совершенстве, а в сумме мелочей.

— Моё отвечает.

Руднев впервые не нашёл шутки.

В начале октября до Штакельберга дошёл приказ Кутузова упорядочить частный багаж и свести повозки в вагенбург. Начальство обнаружило, что за армией движется второй город: офицерские сундуки, прислуга, купеческие телеги, запасные лошади и имущество, без которого каждый отдельный владелец отказывался воевать.

Щеглов прочёл распоряжение роте.

— Частные вещи сдать по списку. Самовольным телегам при колонне не быть.

Платон толкнул Михаила локтем.

— Ты хотел возле обоза спрятаться.

— Хотел.

— Сам Кутузов тебя нашёл.

Обоз перестраивали два дня. Фуры нумеровали, частные пожитки перекладывали, лишних возниц гнали назад. Горбунов защищал артельную повозку как родного ребёнка, доказывая, что котёл, больные и ротная мука являются не частным удобством, а боевой необходимостью. Михаил носил ящики, сверял зарубки и наблюдал, как штабная логика превращает хаос в более аккуратно записанный хаос.

Руднев воевал за аптечную фуру отдельно.

— Этот ящик останется при батальоне.

— В вагенбург, — отвечал обозный чиновник.

— Пока вы его оттуда получите, раненый успеет умереть и остыть.

— По приказу больничные повозки следуют установленным порядком.

— Вот именно. Прочтите следующую строку.

Лекарь победил не громкостью, а умением найти в приказе нужное исключение. Михаилу понравился метод.

Вечером Алексей Матвеевич застал его за переписыванием описи.

— Ты говорил, что не учился.

— Лекарскому делу.

— Пишешь лучше половины рекрутов.

— Половина не пишет.

— Поэтому сравнение выгодное. Где научился?

Михаил приготовил старую версию про священника и управляющего.

— В деревне показывали буквы. Потом сам.

— Сам человек обычно учится читать Псалтирь, а не сводить столбцы.

— Мне цифры понятнее святых.

Руднев сел на край телеги.

— Ты всё время даёшь ответ, который объясняет половину вопроса.

— Остальную половину я сам не понимаю.

Лекарь принял это за признание последствий горячки. Возможно, оно таким и было. Михаил действительно не понимал, почему жив, кто переделывает его тело и осталось ли прежнее «я» умирать в палате 2021 года.

Они продолжили опись вместе. Руднев объяснил названия инструментов и лекарств, Михаил предложил разделить ящики по частоте употребления и отметить одинаковым знаком перевязочное полотно. Врач возразил, что на марше всё перемешается, но разрешил попробовать.

Через три дня фельдшер нашёл нужный свёрток в темноте на ощупь.

— Повезло, — сказал Руднев.

— Конечно.

— Не радуйся. Если полезное новшество признать полезным, тебе поручат внедрять его в остальных ящиках.

К середине октября французов ещё не видели, зато встречали австрийских солдат, беженцев, курьеров и слухи. Одни утверждали, что Наполеон разбит, другие — что он уже взял Вену. Карты находились у офицеров, газеты запаздывали, названия городов ничего не говорили рядовым.

Михаил помнил Аустерлиц. В школьной памяти существовали дата, туман, солнце Наполеона и поражение союзников. Шенграбен возникал смутно, кажется, как эпизод из романа или фильма. Где находится Азовский полк в этой истории, он не знал.

— В декабре будет большое сражение, — сказал он однажды слишком тихо.

Платон услышал.

— Кто сказал?

— Никто. Осень кончается, армии сходятся.

— Это и я предскажу. Большое будет или маленькое?

— Для того, кого убьют, большое.

Платон перестал улыбаться.

На постоях появились женщины, сопровождавшие союзные части: солдатские жёны, прачки, торговки. Возле французских дорог рассказывали о вивандьерках, которые носили бочонки и шли с батальонами. Азовцы называли маркитанткой любую женщину у телеги, пока Нечай не уставал поправлять.

Одна молодая прачка из местных предложила Михаилу за монету выстирать рубаху, затем, заметив его отказ, снизила цену и добавила жестом нечто другое. Он понял предложение и снова не почувствовал телесного ответа.