Пепел и знамёна

Семён предпринял второй побег возле большой реки.

Переправлялись на паромах. Людей делили на группы, подводы перевозили отдельно. На противоположном берегу возникла путаница: одна десятка уже строилась, другая ещё ждала лодку, конвойные считали мешки.

Река разлилась широко и несла мутную весеннюю воду с ветками и клочьями прошлогоднего камыша. Паром представлял собой тяжёлый дощатый настил на двух больших лодках; его тянули по канату, натянутому между берегами. Под ногами доски гнулись, лошади храпели от запаха воды, а холодный ветер шёл вдоль течения и выворачивал полы кафтанов. Спуск к пристани укрепили жердями, но глина всё равно сползала в реку, поэтому каждую подводу сдерживали верёвками.

Михаил заметил отсутствие Семёна первым.

— Платон.

Тот пересчитал артель.

— Девять.

Они увидели серый кафтан далеко у ивняка. Семён снял обувь и бежал по мелкой воде вдоль берега, пытаясь скрыть следы.

— Стой! — крикнул Платон.

Беглец прибавил.

Если сообщить конвою сейчас, Семёна догонят верхом. Промолчать тоже не получится: недостачу обнаружат через несколько минут, а отвечать будет вся десятка. Михаил бросился следом.

Тело раскрылось сразу. Длинные ноги понесли его быстрее, чем он когда-либо бегал в прежней жизни. Дыхание оставалось ровным, берег уходил назад. Семён оглянулся, выругался и свернул в кусты.

Михаил настиг его через несколько сотен шагов.

Они столкнулись на влажной земле. Семён ударил ножом — небольшим кухонным лезвием, спрятанным неизвестно где. Михаил отвёл руку, получил порез по предплечью и прижал беглеца к земле.

— Пусти.

— Не могу.

— Можешь!

— За нами конные.

Это оказалось правдой. По берегу уже скакали двое конвойных.

Семён перестал вырываться.

— Мать одна, — сказал он тем же голосом, что в Козлове.

— Помню.

— Тогда зачем?

Михаил не нашёл ответа, который не звучал бы трусостью или предательством. Он держал человека до прибытия солдат.

Семёна связали и отвели к партии. За нападение и повторный побег его наказали перед строем. Михаил не смотрел, но слышал удары. После Семён несколько дней шёл с трудом и не разговаривал.

Порез на предплечье затянулся к утру.

Михаил заранее испачкал повязку собственной кровью и не снимал при людях. Под тканью осталась розовая линия, ещё через день исчезла почти полностью.

Теперь сомнений не было: тело восстанавливалось ненормально быстро.

За спасение от побега Меркушев похвалил его перед прапорщиком. Михаил чувствовал не гордость, а стыд. Вечером он принёс Семёну воду.

— Уходи, — прошептал тот.

— Пить надо.

— Доктор нашёлся.

Михаил оставил кружку рядом.

— Когда сможешь писать, составим письмо матери.

— Думаешь, ей твоя бумага нужна?

— Нет. Твой голос.

Семён отвернулся. Через неделю всё-таки продиктовал письмо. Михаил записал, что сын жив, идёт в полк и просит деревню помочь матери с сеном. О побеге и наказании не было ни слова.

Постепенно рекрутская партия распадалась. В губернских городах людей распределяли по назначениям, одни группы поворачивали к артиллерии, другие — к гарнизонам или флотским командам. Каждая новая ведомость могла разлучить артель.

Платон надеялся попасть в пехоту вместе с Михаилом.

— Рядом с тобой голодно, зато не скучно.

— Очень выгодная дружба.

— Другой бы Семёна конвою сразу сдал. Ты сначала сам побежал.

— И сдал сам.

— Зато письмо написал.

Михаил не понимал, оправдывает ли одно другое. Возможно, Платон тоже не понимал, но предпочитал людей, способных сомневаться после правильного по уставу поступка.

Осенью они получили окончательное направление.

Захар Кузьмич читал список во дворе очередной пересыльной команды. Названия полков ничего не говорили большинству. Михаил вслушивался, пытаясь сопоставить их со школьной историей.

— Андреев Михаил, Зыков Платон, Лавров Тимофей…

Трое шагнули вперёд.

— В Азовский мушкетёрский полк.

Слово «Азовский» вызвало образ южного моря, крепости и Петра Первого. Михаил решил, что их поведут к Азову.

Меркушев рассмеялся, услышав вопрос:

— Полк может называться хоть Невским, а стоять там, где приказано. До Азова тебе ещё надо заслужить.

— Где он?

— На запад пойдёте. Там узнаете.

Семёна назначили в другой полк. Перед разлукой он подошёл к Михаилу.

— Если мать ответит…

— Перешлю, когда будет адрес.

— Не потеряй.

— Постараюсь.

Семён протянул руку. На этом их вражда закончилась, не став дружбой.

До Азовского полка оставалось несколько недель пути. Новую команду вёл другой унтер-офицер, ритм занятий изменился, но привычки уже сложились. Михаил шёл в первой паре, помогал считать хлеб и всё чаще нёс пустой котёл после привала.

Они прибыли к месту квартир поздним ноябрьским днём.

Сначала увидели обоз: фуры, лошадей, бочки, кузнечную повозку. Затем показались солдаты в тёмно-зелёных мундирах. Одни чистили оружие, другие таскали дрова, третьи стояли в строю под барабан. Полк оказался не единым зданием и не ровным прямоугольником, а городом, разобранным на людей и имущество.

Рекрутов остановили возле караула.

Офицер принял бумаги, приказал пересчитать людей и вызвал фельдфебелей. Михаил стоял под холодным дождём, голодный, в сером кафтане, который снова стал короток в рукавах.

Над входом в штабную избу висела доска:

«Азовскаго мушкетёрскаго полка».

— Добрались, — тихо сказал Тимофей.

Платон посмотрел на строй, на ружья и на унтер-офицера, уже выбирающего людей по росту.

— Нет, братцы. Дорога теперь только началась.

Барабан ударил короткую дробь. Михаил вздрогнул, затем заставил себя слушать ритм.

Он искал место поближе к котлам и ещё не знал, что именно там впервые встретит человека, которому однажды доверит невозможную правду.

В тот же год, второго декабря, в соборе Парижской Богоматери Наполеон Бонапарт возложил на себя императорскую корону.

До полковых квартир известие дойдёт не сразу. Рекруты услышат его вперемешку со слухами и не поймут, почему французская церемония должна изменить их жизнь. Между новым императором и Михаилом лежали тысячи вёрст, чужие государства и целая армия.

Расстояние быстро сокращалось.

Примечание от автора