Страница 14 из 17
Рейн остановился перед ним.
— Попробуете? — спросила Лина.
Он посмотрел на нее.
— Там соль.
— Да. Я знаю.
Она отломила кусок и протянула ему.
— Больше можно не прятаться.
Он взял. Держал несколько секунд, бережно, аккуратно. А потом откусил.
Лина затаила дыхание.
Ничего страшного не случилось.
Печь не взорвалась. Горы не рухнули. Дракон не поджег занавески. Пирожок не изменил выражение своей кошачьей морды, что, возможно, было самым убедительным знаком стабильности мироздания.
Рейн медленно прожевал.
— Солено, — сказал он.
Лина закатила глаза.
— Я сейчас вас ударю!
— Вкусно…
Она удивленно замолкла.
Он посмотрел на хлеб, потом на нее.
— Очень.
Это было просто слово.
Но в нем почему-то было столько всего: ночь на тракте, страх, огонь, мука на руках, первая улыбка, хлеб без соли, хлеб с солью, его «могу» вместо «должен», ее «не исчезайте» вместо «мне все равно».
Лина почувствовала, что сейчас заплачет, и немедленно разозлилась на себя.
— Вот видите, — сказала она. — А вы три года ели пресное. Мужчины всех рас умеют усложнять жизнь до степени кулинарного преступления.
Рейн поставил хлеб на стол.
— Лина.
Она напряглась.
Так он говорил, когда собирался быть серьезным. А серьезный Рейн был красив до возмутительности и опасен для внутреннего равновесия.
— Я не знаю, как ухаживают за женщинами в пекарнях, — сказал он.
— Осторожно. Там часто горячие противни, которыми можно получить по голове.
— Но я хотел бы научиться.
Сердце Лины сделало что-то глупое. Кажется, подпрыгнуло, ударилось о ребра и теперь делало вид, что так и было задумано.
— Вы сейчас…
— Да.
— Предлагаете…
— Да.
— Даже не знаете, что именно, но уже да?
— Я хочу быть рядом. Не как тень у вашей двери. Не как бедовая судьба, которую вы кормите хлебом. И не как дракон, которого надо спасать. Я хочу приходить утром, помогать с дровами, спорить о корице, учиться месить тесто и однажды, если вы позволите, целовать вас не перед опасностью, а просто потому, что день хороший.
Лина молчала.
Слишком долго, потому что Рейн начал бледнеть.
— Это было слишком? — спросил он.
— Нет.
— Нет?
— Я пытаюсь не расплакаться. Не мешайте.
Он замер.
Лина выдохнула, подошла ближе и взяла его за руку.
— У меня есть условия.
— Конечно.
— Первое: никаких исчезновений без разговора.
— Да.
— Второе: если вы чувствуете, что вам плохо, вы просто приходите ко мне и говорите.
— Да.
— Третье: вы учитесь месить тесто нормально. То, что было вчера, годится для спасения мира, но не для ежедневной торговли. Вы видели это? Тесто внутри комками, соль через…
Он улыбнулся, перебивая ее:
— Да.
— Четвертое: если ваша родня прилетает без предупреждения, они входят через дверь, не срывают вывеску ветром и покупают булочки по полной цене. Никаких скидок. Даже родственникам!
— Попробую донести до совета.
— Не попробуете. Донесете.
— Донесу.
Она кивнула.
— Тогда я согласна.
— На что?
— На ваше «быть рядом». Остальное будем уточнять по мере выпечки.
Рейн медленно улыбнулся.
И в эту улыбку Лина, кажется, окончательно влюбилась.
Непрактично, конечно. Очень неосмотрительно. Травмированный дракон с чокнутой родней и непредсказуемым пока советом старейшин, или кто у них там. Возможные проблемы гарантированы. Любая разумная женщина никогда не рассматривала бы такую партию.
Но Лина вдруг устала быть только разумной.
Она поднялась на носочки и поцеловала Рейна сама.
Сначала осторожно. Потому что дракон все-таки, вдруг у него там клыки внутри. Потом увереннее. Потому что мужчина. Потом совсем без всяких классификаций, потому что поцелуй оказался теплым, живым, чуть солоноватым от хлеба и таким правильным, будто мир наконец-то успокоился со всеми своими катастрофами.
Печь за их спинами удовлетворенно щелкнула.
Пирожок громко и недовольно мяукнул.
Лина отстранилась.
— Кот считает, что это неприлично.
Рейн, все еще держа ее за талию, посмотрел на Пирожка.
— Он ревнует.
— Или требует ужин.
— Это не исключает ревности. В конце концов, он вас тоже очень любит.
Лина рассмеялась.
За окном падал снег. Первый настоящий снег Рыжего Ключа. Он ложился на крышу пекарни, на тракт, на вывеску, на следы повозок и драконьих когтей у площади. Горы темнели вдали, но теперь казались уже не такими холодными.