Молитва не Богу

Глава 50

Глава сорок третья

Последний выбор

Эревос

— Ты сказал, что хотел, чтобы я выбрала тебя в ответ, — произнесла Лиссена, и Эревос почувствовал ее гнев. Горячий, клокочущий гнев, который разливался по ней. Сам того не желая, поскольку она была облачена в его тени, он поглотил каждую его каплю.

Его шипы отреагировали: они горели, словно в огне, наливаясь тяжестью. Эревос зарычал и сделал шаг назад. Он не понимал, что с ним происходит, почему какая-то эмоция заставляет его испытывать боль.

— Лиссен...

— Я верила тебе. Я верила, что ты спас меня и желал мне добра, — сказала она, сжимая кулаки.

— Я и...

— Нет!

Мучительная боль поползла по его позвоночнику; шипы казались еще тяжелее, чем прежде.

— Ты заслуживаешь услышать это от меня, — произнес наконец Эревос, игнорируя агонию, через которую проходило его тело. Он хотел, чтобы его певчая птичка всё поняла. Он не предавал ее; он никогда не лгал.

Эревос и сам ничего не понимал.

— Я почувствовал, как ты изменилась в тот самый первый раз, когда ты съела хлеб, который я слепил из своих теней.

Его взгляд не отрывался от ее лица.

— Это не было заметно внешне. Никак — то, что могли бы уловить твои человеческие чувства. Но тьма уловила. — Его челюсти сжались. — Она потянулась к тебе. Она распознала внутри тебя нечто такое, чего не существовало прежде.

Последовала пауза, и Лиссена сделала шаг назад.

— Я не знал, что это так на тебя повлияет, — произнес он, желая, чтобы его певчая птичка была ближе.

— Сначала я даже не понял, почему ты ощущалась... иначе. Я стоял в пещере и наблюдал за тобой. Я прислушивался к ритму твоего дыхания, измерял частоту твоего пульса. И всё же сквозь тебя красной нитью проходило нечто, чего не было еще день назад.

Тени у его ног едва заметно шелохнулись.

— Потребовалось время, чтобы собрать всё воедино. Чтобы вспомнить тот самый момент, когда хлеб растаял у тебя на языке. Чтобы вспомнить то притяжение, которое я ощутил в собственных тенях, когда ты сделала глоток. — Его глаза потемнели еще сильнее. — Они откликнулись тебе.

Величайшим желанием Эревоса было, чтобы Лиссена выбрала его в ответ. Он попросил об этом, когда они впервые заговорили, и теперь ему хотелось попросить снова.

— Поскольку я не был уверен, я создал кислородную маску. Я сказал себе, что это мера предосторожности. Пустота не была создана для таких легких, как твои. Я бы не стал рисковать твоей жизнью ради предположения.

Он узнал, что может придавать форму и очищать собственные тени в тот день, когда понял, чем на самом деле питается. Это была преданность.

Храм в деревне Лиссены — где люди ежедневно собирались, чтобы преклонить колени, склонить головы и шептать отчаянные молитвы богам, которых никогда не существовало, — стал пиршеством, неосознанно брошенным к его ногам. Их вера впитывалась в камень и дерево, и он пил ее сквозь трещины в фундаменте.

И тогда он высек из тени чертог прямо под алтарем — комнату, которую не мог до конца узреть ни один человеческий глаз, — и позволил маленьким «чудесам» проявляться в ответ на их молитвы. Исцеленная рана, прошептанное знамение, проблеск божественного присутствия во тьме. Они плакали и поклонялись еще усерднее. Они питали его.

Веками преданность вливалась в него, словно вино в бездонную чашу, и на ней он становился всё необъятнее и сильнее. Он стал тьмой под алтарем. Тенью в безмолвии. Незримым чертогом за статуями богов, высеченными в честь абсолютного ничто.

Эта сила позволила ему искривлять частицы, уговаривать материю принимать новые формы, сплетать тень с субстанцией до тех пор, пока она не стала напоминать горячий хлеб из человеческой печи. Эта сила позволила ему создавать пропитание из самого себя. И, по всей видимости, эта сила позволила ему изменить ее.

— Я не намеревался изменять тебя, Лиссена, — произнес он. — Но когда ты поглотила то, что принадлежало мне... Ты поглотила меня.

Когда Лиссена услышала правду в его голосе, Эревос почувствовал, как ее гнев превращается во что-то, чему он не знал названия. Это чувство не обжигало, но и облегчения не приносило.

— Если ты лжешь мне сейчас, тогда я умру.

И с этими словами она сняла маску прежде, чем Эревос успел до нее дотянуться.

Фарфоровое лицо певчей птички отделилось от ее кожи, и на одно застывшее мгновение пещера, казалось, сделала вдох.

Если бы у Эревоса было сердце, оно бы остановилось в эту самую секунду.

Ее длинные каштановые волосы рассыпались по плечам шелковистым каскадом. Они скользнули по ключицам, по вздымающейся груди; пряди прилипли к губам там, где их согрело ее дыхание. Ее зеленые глаза поднялись, чтобы встретиться с его взглядом.

Он чувствовал быстрое биение ее пульса на горле, легкую дрожь в пальцах, сжимавших сброшенную маску. Она была напугана.

И тем не менее она выбирала стоять перед ним.

Эревос не шелохнулся, но каждая тень в пещере потянулась к ней.

Долгое мгновение Лиссена молчала. Ее пальцы крепче сжали маску, всё еще висевшую у нее в опущенной руке.

Без кислорода человек к этому времени уже был бы мертв, в этом Эревос был уверен. Хотя она совершенно не двигалась, а в первые несколько мгновений даже не дышала.

— Тебе следовало сказать мне.

Эревосу снова стало тепло. Слышать ее голос, не приглушенный головой певчей птички.

— Тебе следовало доверять мне настолько, чтобы позволить самой решать, что делать с этой правдой.

Эревос склонил голову.

— Да.

Никаких оправданий не было.

Ее горло дернулось, когда она сглотнула.

— Ты отнял у меня кое-что. Даже если не хотел этого. — Теперь ее глаза сияли — не слабо, не робко, а ярко от переполнявших эмоций. — Ты отнял у меня возможность смерти. Ты отнял иллюзию того, что этот мир меня еще не коснулся.

Тени едва заметно отшатнулись от надрыва в ее голосе.

— Но, — продолжила она, и это единственное слово изменило пространство между ними, — ты также спас мне жизнь.

Эревос замер.

— Ты спас меня в ту ночь, когда нашел. Кормил меня, когда я умерла бы от голода. Дал мне убежище, когда я была в ужасе. Отвечал на вопросы, которых не понимал, просто потому, что я их задавала.

Эревос сделал к ней шаг.

— Ты учился ради меня, Эревос. Ты не умел говорить мягко, но ты старался. Ты не знал, что такое утешение — и ты его изучал. Ты не понимал людей — и всё же ты слушал.

Каждое слово оседало в нем.