Молитва не Богу

Глава 49

Глава сорок первая

Выбор, которого больше не было

Лиссена

Жемчужины казались невесомыми.

— Мой человек, — произнес Ролам, — так и не выбрал меня в ответ.

Она медленно опустила шкатулку на стол между ними; звук бархата, трущегося о тень, показался в тишине пещеры громче, чем должен был.

— Вы любили ее? — спросила она.

Вопрос ощущался хрупким, хотя она не была до конца уверена почему. Возможно, потому, что любовь из уст демона звучала не так тепло.

Ролам не выглядел оскорбленным этим вопросом. Скорее, его выражение лица смягчилось.

— Поначалу я не понимал, что это такое, — ответил он. — Она была... любопытной. Бесстрашной в том, в чем другие были трусливы. Она задавала мне вопросы, вместо того чтобы бежать.

Лиссена почти видела человеческую женщину, стоящую перед ним со вскинутым подбородком, не осознающую всей необъятности того, к кому обращается.

— Я вернулся в следующем сезоне, — продолжил Ролам, но в его голосе зазвучало нечто более тихое. — А затем в следующем. В конце концов я обнаружил, что ждать целый год между визитами... тяжело.

— Тогда я стал приходить каждый месяц. Затем каждую неделю.

Его пальцы лениво скользили по краю одной из высоких стеклянных банок рядом с ним, и Лиссена заметила еще одну вещь, отличавшую его от Эревоса. Ролам вел себя более по-человечески.

— А потом, — закончил он, — каждый день.

— Вы привязались, — произнесла она.

— Я стал одержим, — без колебаний поправил Ролам.

В этом признании не было ни капли стыда.

— Я выучил ее языки. Во множественном числе, — добавил он. — Я переносил ее через океаны. Показывал ей горы, врезающиеся в небо. Пустыни, поглощающие горизонт. Города, сияющие так ярко, что могли соперничать со звездами.

Пока он говорил, в его голосе звучало больше красок, чем Лиссена когда-либо слышала от кого бы то ни было.

— Я начал больше чувствовать, — сказал он, затем сделал паузу, словно глубоко погрузившись в раздумья. — Нетерпение, когда она не улыбалась. Удовлетворение, когда улыбалась. Раздражение при виде других мужчин, которые к ней приближались. Гордость, когда она предпочитала мою компанию.

Затем его взгляд метнулся к Лиссене, изучая ее реакцию.

— Демоны не испытывают столь постепенной эскалации чувств. Мы жаждем. Мы берем. Мы отбрасываем. Это практично.

— И всё же, — пробормотала Лиссена.

— И всё же, — согласился он.

Лиссена остро ощутила ровное биение собственного пульса под кожей.

— И что случилось? — спросила она.

Ролам какое-то время молчал.

— Шли годы, — произнес он наконец, — и она менялась.

— Она старела, — прошептала она.

— Да.

От этого короткого слова Лиссене стало грустно. Случится ли то же самое и с ней? Останется ли Эревос один, когда ее не станет?

— Я просил ее пойти со мной, — продолжил он. — Оставить человеческий мир позади.

Пальцы Лиссены слегка сжались на столе.

— В Пустоту?

— Да.

Она помедлила лишь секунду, прежде чем спросить:

— Почему вы не остались с ней там?

Выражение лица Ролама изменилось, словно сам этот вопрос выдавал ее ограниченное понимание.

— В мире людей есть время. Оно движется и пожирает. Оно разрушает всё сущее.

— В Пустоте времени нет. Нет увядания, нет старения. Она осталась бы точно такой же, какой была в тот день, когда переступила порог.

Дыхание Лиссены замерло.

Вечность.

Вечность не была поэзией; она была буквальной. Никакого старения. Никакой смерти. Никакого конца.

Ее разум отчаянно пытался это осознать, ведь ее человеческая часть измеряла жизнь сезонами, годами и днями рождения. Но здесь... здесь эти мерки растворялись.

Она снова посмотрела на Ролама.

— И она отказалась? — спросила она.

— Она сказала мне, — произнес он, — что ее жизнь имела смысл именно потому, что у нее был конец.

Лиссена сглотнула.

— А вы? — спросила она более тихим голосом. — Чего хотели вы?

— Я хотел ее, — просто ответил Ролам.

От этой честности воздух показался спертым даже сквозь маску певчей птички.

Лиссена открыла было рот, чтобы задать еще один вопрос, но пещера содрогнулась. Тени вдоль стен внезапно пришли в движение, втягиваясь внутрь, словно притянутые какой-то силой. Стеклянные банки за спиной Ролама задребезжали, жидкость в них задрожала. А затем вход в лавку потемнел. Взгляд Ролама метнулся к порогу еще до того, как Лиссена обернулась.

Тени не просто расступились. Они отпрянули в ужасе.

А в дверях стоял Эревос.

Он казался еще выше там, где потолок опускался ниже, чем в их домашней пещере; его шипы почти царапали свод из высеченного камня, а тело было очерчено тьмой более глубокой, чем окружающие его тени. На одно застывшее мгновение всё замерло. Его взгляд сначала нашел ее, и Лиссена испытала ровно секунду стыда, прежде чем он сместился.

На Ролама.

Эревос громко зарычал, полки содрогнулись, когда вибрация разорвала тишину пещеры; стеклянные сосуды яростно задребезжали, после чего несколько штук рухнули со своих мест и с грохотом разбились о пол, разлетевшись брызгами жидкости и осколками костей. Воздух взорвался запахом рассола и гнили.

Прежде чем Лиссена успела вымолвить хоть слово, тени Эревоса ударили. Они не скользили, как раньше. Они бросились в атаку.

Черные щупальца пронзили пространство, с жестокой силой обвиваясь вокруг торса и рук Ролама, впечатывая его спиной в каменную стену позади длинного стола. На пол с грохотом посыпались новые осколки стекла, бархатные шкатулки перевернулись, жемчуг рассыпался по темному полу, словно бледные капли застывшего света.

— Эревос! — закричала Лиссена.

Этот звук вырвался из ее горла, когда она бросилась вперед. Она едва не поскользнулась на битом стекле, схватившись за край стола, пока новые предметы из коллекции Ролама разлетались в щепки под этим натиском.

— Прекрати! Прекрати, пожалуйста! — закричала она, протягивая руки к извивающейся массе теней, сковывавших Ролама. — Я в порядке! Он ничего не сделал!

Эревос полностью вошел в лавку, и его тени сжались сильнее. Ролам не вскрикнул, но камень за его спиной треснул под давлением.

Эревос открыл пасть. Ряды неровных, похожих на осколки зубов поймали те крохи фиолетового света, что еще оставались в пещере.

— Лиссена, — произнес он; в его голосе больше не было сдержанности, теперь в нем звенело нечто дикое и древнее, — моя.