Млечный Путь

Слушая разговорчивую девочку, Лиза мысленно представила жизнь Глеба Ивановича на хуторе, и чем яснее представляла она эту жизнь, тем больше начинала понимать, что есть тут нечто очень значительное и важное, то самое, что привязывает Шевалдина к этой неприютной, выжженной солнцем степи. Лиза чувствовала, что она еще многого не знает, но и то, что она видела и слышала — этот разговор с маленьким Мишкой Поярковым, яблоньки, высаженные на холме, где никогда не росло ни одно дерево, работа в поле и собранные с детьми степные травы, утренний разговор о досках с колхозным чабаном, даже распределение детской обуви,— все это теперь постепенно воссоздавало в воображении Лизы картину трудной, но имеющей свой смысл жизни Шевалдина, той жизни, которая впервые раскрывалась перед Лизой во всей своей глубине.

«Он сказал, что любит меня и что очень хотел бы, чтоб я осталась с ним,— думала Лиза, сидя в прохладной хуторской хате,— он сказал также, что тут еще очень много неясного и что я не понимаю его до конца. Но это неправда, я его так люблю, что ради него я готова остаться в этой степи и жить той жизнью, которой он живет. Надо только, чтоб он сам понял это, чтоб он поверил мне, и тогда все будет хорошо...»

Думая так, Лиза искренне верила в то, что все будет хорошо. Она даже не подозревала того, что ее готовность остаться на хуторе еще не означала готовности целиком слиться с этой нелегкой, но радостной жизнью. Она подходила к оценке этой жизни со стороны, так, словно снисходила до нее, словно приносила тяжелую жертву ради любимого человека и согласна была поступиться своими привычками, желаниями, то есть тем, что до самого последнего времени казалось ей наиболее важным и дорогим.

«Я скажу ему сегодня обо всем, и он увидит, что я готова жить по-иному,— думала она в радостном возбуждении.— Осенью к нам приедет Катя, я познакомлюсь с ней, и начнется у нас троих новая жизнь».

Она возвращалась в школу вместе с Фомой, который закончил работу к полудню и, узнав, что Лиза на хуторе, решил зайти за ней и проводить домой.

— Ну, как хутор-то наш, понравился вам? — спросил Фома, когда они перешли долину и стали подниматься по дороге на холм.

— Зелени совсем нет,— уклончиво ответила Лиза,— а так ничего, домики чистые, аккуратные.

— Какой там ничего! — Фома засмеялся.— Дрянной хуторишка. Летом мы тут жаримся, как караси на сковородке. Воды у нас нет, колодец на хуторе один, глубокий-преглубокий, измучаешься, пока бадью наверх поднимешь. По утрам в нем вода еще чистая, а к вечеру, когда скотину напоят и огороды польют, одна муть остается. А то, бывает, суховей как задует — спасения нет. Пылюка по всей степи стоит такая, что глаз открыть нельзя. И горит тогда все на солнце — и посевы, и огороды, и трава,— будто пал прошел по земле.

— А осенью, наверное, непролазная грязь?

— Такая грязь, что ногу не вытянешь. У нас все суглинок да солонцы. Осенью и зимой колхозники детей на конях в школу возят.

Должно быть, спохватившись и подумав, что своими разговорами о хуторе он может сослужить Глебу Ивановичу плохую службу, Фома на всякий случай осведомился:

— А вы как, Лизавета Сергеевна, не думаете у нас остаться?

Лиза покраснела.

— Мы еще не решили,— смущенно сказала она,— это ведь не так просто.

— Конечное дело,— деликатно согласился Фома,— тут надо все прикинуть и обдумать. А только я одно скажу вам, Лизавета Сергеевна: у кого корни здоровые, тот и в нашей степи жить будет. Недаром говорят, что не место человека красит, а человек место. Я вот за войну скрозь поездил, и так мне сдавалось, что лучше нашей степи ничего нет. К ней только руки приложить надо, и она, земля-то наша, отблагодарит за труд. А народ у нас до работы привычный, добрый народ...— Фома повернул к Лизе свое усатое, скуластое лицо.— Наш председатель колхоза Лука Петрович еще весной с Глеб Иванычем план один обдумали.

— Какой план? — спросила Лиза.

— Распределить воду в степи по-хозяйски, чтоб, значит, каждая пашня влагой была обеспечена. Тут у нас озера есть, и вода в них сладкая. Правда, уж очень далеко они, эти озера, ну, да без труда ничего не бывает. Так вот Глеб Иванович и надумали с председателем орошение от этих озер произвести...

Слушая Фому, Лиза еще больше укрепилась в мысли, что она должна поговорить с Глебом Ивановичем и рассказать ему о своей готовности остаться здесь, и, хотя в глубине ее души еще таилась боязнь, что ей будет тут очень трудно, она решила остаться ради Глеба Ивановича и сегодня же сказать ему об этом. Правда, она решила вместе с тем попробовать уговорить его: покинуть хутор и уехать куда-нибудь в другое место, пусть даже в деревню, но только не такую глухую и неприютную.

11

Глеб Иванович вернулся из совхоза только перед вечером. Видно было, что он очень соскучился по Лизе, потому что лицо его вспыхнуло радостью и глаза посветлели, когда он увидел ее на крыльце с книжкой в руках.

— Вы еще не умерли от тоски?! — закричал он ей издали, улыбаясь и торопясь к ней.

— Нет,— засмеялась Лиза,— я ходила на хутор с Любой, потом Фома Григорьевич рассказывал мне, как он жил в Канаде, потом мы с ним обед варили.

— Даже обед варили?! — удивился Глеб Иванович.— Это очень кстати, потому что я голоден, как волк.

Весело переговариваясь с Лизой, Глеб Иванович умылся и присел на ступеньке крыльца, усмехаясь, блестя белыми зубами, оживленный и радостный.

— Сегодня пятница или суббота? — спросил он, озабоченно морща лоб.

— Кажется, пятница,— неуверенно сказала Лиза.

— Суббота, суббота! — отозвался из комнаты Фома.— В пятницу вы за Лизаветой Сергеевной на станцию ездили или в четверг?

Глеб Иванович с недоумением посмотрел на Лизу:

— В самом деле, суббота. Как бежит время!

— Идите обедать,— позвал Фома,— а то борщ стынет.

Они обедали втроем, и Глеб Иванович весело рассказывал о своей поездке к директору совхоза. Директор дал, наконец, твердое обещание в течение ближайшего месяца построить для школы метеорологическую станцию и спортивную площадку, а также огородить школьный двор.

— Школа второй год помогает совхозу,— объяснил Глеб Иванович.— Мы и посевы от сорняков очищали, и на уборочной работали, и совхозный клуб привели в порядок, а директор все только сулит нам журавля в небе. Пришлось пристыдить его и сказать, что прервем с ним дипломатические связи...