Граница

Наконец, и он покинул кафе. Настроение его выровнялось, он понял, что окончательно стал такого склада человеком, которого радует наличие у женщины, с которой назначена встреча, отличной от него личной жизни, организованной и даже расписанной по часам, так что о последствиях знакомства, собственно, вряд ли стоит беспокоиться. Встреча в среду заняла и в его жизненном пространстве некое устойчивое место, как чашка с теплой водой, будучи поставленной в снег, оседает и закрепляется, стоит воде остыть.

Во вторник, по прошествии почти недели, Виктор задумался о свидании. Он пересмотрел программы кельнских кинотеатров, ломая голову, что предпочтет эта женщина – мэйнстрим или программное кино? Америку или Европу? Комедию отношений или историческую драму? С армянкой выбрать ему было бы намного проще. Но там риск зубной боли… А тут – какой боли? Он воскресил образ фрау Шпеер, усилием воли отогнал видение груди и восстановил, начиная с глаз и волос, сложносочиненную конструкцию лица. «Нет, историческая драма и голливудский боевик отпадают. Скорее, немецкий политический детектив с подтекстом о Штази. Или перенасыщенная эротикой голландская эротика. А, может быть, иранская драма о судьбе лесбиянки?» – на этот раз безо всякого налета иронии рассуждал он. Наконец, обретя план «А» и план «Б», Виктор взялся за телефон. Набравшись наглости, первым номером он предложил «голландца». Но она уверенно выбрала иранскую драму. Зря ему помечталось, как она, раскрасневшись на том конце провода, согласится на эротику…

Виктор долго собирался. Извлечь на свет божий парадные туфли и темно-малиновую кофту, которую он берег на особые случаи? Или остаться как обычно… В кофте он испугался вспотеть, сидя плечо к плечу с фрау Шпеер в кинозале. Как ему не взмокнуть при виде иранских лесбиянок! Это стало бы его позором. Темно-малиновое проиграло.

И вот они встретились снова. Она опоздала из-за поломки на линии общественного транспорта. Он узнал ее издали, сходящую с трамвая, полного пассажирами, как гранат – зернами. Она показалась ему похудевшей, постройневшей. Свежевыпеченной. «Неужели это фитнес»? – удивился Виктор, и пошел навстречу ей, помахал приветливо рукой. Она заметила и ответила тем же. Перед сеансом они успели заказать в буфете по стаканчику келыпа. До начала фильма оставалось время на пару фраз, не содержащих мировоззренческой нагрузки. Но откуда было фрау Шпеер знать, что простой, дежурный вопрос, вопрос-пароль «как дела, wie geht es», отворяющий дверь общения при любой встрече в Кельне, заведет ее сегодняшнего кавалера в тупик и вместо обязательного ответа «Гут» или современного «окей» тот примется отвечать по сути.

– Средненько дела. Ты знаешь, что мне не давало в эти дни покоя? Оливер мне не давал покоя! – сказал он, глядя в ее овальные, редко моргающие глаза.

– Вот что я думал – все-таки он хороший и даже героический человек. И семейный мужчина, измотанный собственной абсолютной порядочностью. Да, не выдержал удара в спину, но понимаешь, именно в тот момент ему была нужна поддержка женщины. Поддержка и прощение, даже если допустить, что он в ее глазах оступился о собственный пьедестал… Или ты считаешь, что суть его человеческая всегда была дерьмовой, черной была суть, а благие начинания служили маскировкой и приспособлением к ландшафту общества? Откуда мы знаем, что мы правы в наших окончательных приговорах?

Крупное лицо фрау Шпеер ни в чем не изменилось, но между ней и мужчиной мгновенно, не постепенно, выросла ледяная перегородка. Она ведь уже давала ему шанс. Один шанс. Второго не будет. Женщина сочла, что и так была щедра с мужчиной.

– Фрау Дитрих самой решать за себя, а я не жена Дитриху, чтобы давать шанс на исправление. Для меня мужчина тогда мужчина, когда может доделать дело до конца и хорошо доделать, если начал, если взялся. А не по силенкам, не по умению – не берись! Я женщина, а себе такого позволить не могу. Хорошая буду, если запломбирую Ваш зуб наполовину, а потом на Вас обижусь за что-нибудь, и отправлю восвояси. Вы понимаете?

Виктор понял. Он понял, что она перешла на Вы. Что лбом стукнулся о пуленепробиваемый лед. Мужчина даже потер ладонью ушибленную часть головы. Тот самый убийственный жест, действующий, как противозачаточное средство? Виктор совсем не глуп, и, заглянув за холодное стекло, «ближним умом» он знает, что лучше ему не продолжать делиться своим «ластом», как говорят в этих местах, или «грузить», как выражаются в родном краю. Зато другим, «дальним умом», сплетённым из нитей прозорливости и фатализма, Виктор уже знал, что продолжить можно, потому что уже все равно. Красивая кельнка для него потеряна. И тогда он спросил:

– А я? Такие как я тогда вообще не мужчины? Я уже давно не стремлюсь ничего доводить до конца! Куда мне тут до Оливера Дитриха!

Женщина коротко задумалась, сощурив один глаз, прицелилась и выстрелила.

– Если это так, если Вы сами себя довели до такого положения, так распустились, то Вы не мужчина. Но Вы выросли в другой культуре, пережили диктатуру, поэтому Вы заслуживаете сочувствия.

«Боже мой, неужели она со мной в кино из сочувствия?», – током ударило в мозгу. Или это так тонко шутит фрау Шпеер, пользуясь его отчаянно открытой позицией?

– А «оссис» из ГДР тоже заслуживают сочувствия? Если бы Оливер был из Лейпцига или Геры, ты бы ему дала шанс на прощение?

Фрау Шпеер вновь задумалась. На этот раз вопрос поставил ее перед выбором, взгляд устремился сквозь стекло в небо, на котором засветились первые звездочки, мозг принялся перебирать варианты. Наконец, она нашла верный ответ.

– Если бы он бежал из ГДР сюда, тогда да. Он мог бы рассчитывать на бонус сочувствия. Сочувствие – это совсем не то же, что прощение. Но это спекуляция ни на чем, он же не из Геры, он из Дюссельдорфа. Из самого чопорного города западной Германии.

– То есть, я еще пользуюсь бонусом, а он совершенно не заслуживает прощения? Мне кажется, тут что-то не так. Тут что-то даже наоборот! Хотя бы по числу вылеченных зубов доктор Дитрих заслуживает в Ваших прекрасных глазах индульгенции!