Граница

Фрау Шпеер встряхнула пышными русыми волосами и, окончательно решив купить абонемент в фитнес-зал, двинулась в приемную твердым шагом. Там уже не было ни Петры с детьми, ни Виктора. «Пожалуйста, очередь Ваших детей», членораздельно по-немецки и по-английски к одной из восточных женщин. Слова она дополнила жестом, поманив ребенка, который вился возле ног матери. Черного человека и молодого, нахального парня, которые оказались тут помимо ее воли, она предпочла обойти взглядом. Очередница поспешно вскочила, но, даже не распрямивши спины, замерла. Помощнице доктора Дитриха простоватость манер и стиля, как это положено кельнской нации, не мешала оставаться наблюдательной и бдительной хранительницей порядка в совместном хозяйстве с доктором Дитрихом. И черный платок, глубоко надвинутый на лоб женщины, не скрыл от нее взгляда, брошенного на Черного человека. В перехваченном коротком послании фрау Шпеер успела прочесть и почтение, и страх, и испрошение разрешения. Черный человек по-своему истолковал направленный ему сигнал. Он тяжело, не сразу поднялся и направился в кабинет врача, не оборачиваясь ни на кого. Никто среди беженок не высказал неудовольствие, не напомнил об очереди, не обратился с немым вопросом «с какой стати» к помощнице доктора Дитриха.

Безропотность женщин настолько поразила ее, что она, будучи не робкого десятка и бойкой на слово, замешкалась, как и тремя четвертями часа раньше, при появлении неприятного визитера.

Черный человек уже заходил к кабинет, когда в его искривленную спину полетело слово острастки.

– Обождите, сейчас не Ваша очередь. Доктор Вас не примет, если Вы так…

Фрау Шпеер устремилась за хромым, но он не удостоил ее оборотом головы. Дверь за его спиной затворилась перед ее носом.

Оливер вышел на встречу очередным юным посетителям, чтобы поздороваться не из глубины кабинета, а при входе, возле самой двери, заслонив собой стоматологическое кресло. Много раз за годы работы он сталкивался с тем, что один вид этого агрегата, этого станка, вызывает ужас у иностранцев из неблагополучных стран. Не таких благополучных, как Германия. И когда перед ним оказался взрослый бородатый человек, он не отступил в сторону, а лишь отступил, коснувшись спиной мягкого подлокотника. Доктор Дитрих решил, что вот-вот этот дедушка или отец семейства пропустит вперед себя детей или внуков. Но не тут-то было. Посетитель оказался один, а до уха Дитриха донеслось предупреждение помощницы.

– Выйдите, пожалуйста. Вас вызовет фрау Шпеер, – как можно вежливее предложил Оливер, но ему пришлось оставить свою позицию у кресла и отодвинуться – человек прошел мимо него и уселся под головку бормашины. Оливер обратил внимание на хромоту. Ногу в кресло человек занес с трудом, подтянув сухой смуглой рукой раструб брючины. Именно этим обстоятельством Оливер объяснил себе поведение Черного человека. Есть инвалиды, которые привыкают к тому, что им всюду уступают дорогу. Но здесь принят иной приоритет, и второй раз отступать доктор Дитрих не собирался. Хватит ему Виктора. Он выдержал короткую паузу, достаточную, однако, для того, чтобы три раза незаметно, но глубоко вдохнуть, а на выдохе произнести «Терпение, терпение, терпение». Гедульд.

Затем он еще раз предложил человеку покинуть кабинет. Он извинился, но твердо напомнил, что принимает только детей. Дверь снова растворилась, зашла помощница.

– Извини. Извините, герр Дитрих. Не успела остановить, уж больно напористый этот господин. А наши беженки сидят смирно, как цыплята. Как кролики перед удавом, – по-немецки сообщила шефу сотрудница. Она не сочла нужным соблюдать политес, ее голос стал намеренно громким и сердитым. Фрау Шпеер была бы рада, если бы Черный человек понял смысл ее слов, но была уверена в том, что такой персонаж не может знать немецкого и все еще пребывает в плену чуждых архаичных представлений о жизни.

Оливер понял это и улыбнулся.

– Спасибо, фрау Шпеер. Мы сейчас уладим это недоразумение. А Вы идите в приемную и приготовьте следующих по очереди. Сейчас я их приму.

Женщина однако задержалась. Она собралась еще что-то сказать, но доктор Дитрих нетерпеливо перебрал пальцами, постучал ими себе по бедру, и сотрудница вышла разочарованная. Ей хотелось бы присутствовать при изгнании из рая. А он пододвинул табуретку к креслу и обратился к посетителю.

– Я понимаю, очередь не против, и Вы имеете свои основания. Я тоже был бы не против, если бы сидел в очереди. Но здесь – вот здесь – я единственный определяю, кто за кем. Порядков может быть много, и главное – следовать одному плану. У нас сегодня – право первого. Если нет острой боли. У Вас острая боль? Вы понимаете меня?

Оливер произнес эту фразу медленно и по-английски. Он выдержал паузу, внимательно глядя на человека в кресле и ожидая его реакции. В ответ он услышал немецкую речь.

– Хороший порядок, немецкий порядок. Поэтому все стекаются к вам. Вы хозяева. Только теперь так: если я сейчас выйду, к Вам сюда ни один беженец не зайдет. Ни один суннит. Никогда. Это не плохо, это не хорошо. Это так. Это дерево, выросшее не на вашем порядке и без вашего спроса. Но семя не спрашивает у земли, куда лететь. Дерево не спрашивает, где ему расти. Я уйду. Но сюда они, – человек кивнул на дверь и выставил вверх два твердых пальца, – ни ногой.

Незнакомец справлялся с немецкими формулировками так легко, что не оставалось сомнений – он не один год живет в Германии.

Оливеру кровь прилила к щекам. Первый импульс – взять наглеца, выкинуть за дверь, да еще вызвать полицию и вынести запрет на повторное появление в этих стенах, он подавил не без труда. Его мозг принялся с бешеной интенсивностью взвешивать, блефует ли Черный человек, или он действительно наделен столь большой властью над этими несчастными женщинами, что те принесут в жертву зубы собственных детей ради какого-то очередного бреда? Он не может этого исключить! Но если это так, то как надо поступить? Облегчит ли он грубым актом их путь к свободе? Или, наоборот, может что-то этим нарушить? Ведь об этом, именно об этом твердил ему русский. Типа, не ведая, не навреди.

Оливеру ох как не по душе было бы согласиться с этим тезисом, но… В конце концов, пусть тогда возвращаются в общежитие, а к осознанию необходимости свободы и эмансипации их подведет дальнейшая жизнь! Пусть ценой этого станут здоровые зубы их деток. Задача его, доктора Дитриха, все-таки врачебная. Он протягивает им руку помощи, но не в его правилах хватать этой рукой кого-то за рукав и тянуть в свободное будущее.