Граница

– Бегай там, – махал он Вовчику, посылая вперед, в атаку, – а я уж тут подработаю. Как это ты сложил? Мяч проворный?

К чему я завел ту давнюю историю? Жил у нас Вовчик и при Хруще и при Леониде Ильиче, и в каптерке и на 101-м, жил – и мужик по воскресеньям вылетал из норок, гудел во дворе шмелем. Но что-то надломилось над нами в воздухе, пронеслась гроза – и смыло Вовчика, как будто не было его с нами никогда. Куда он сгинул, отчего? Никто не слышал, никто не знал. И не из-за Вовчика вовсе, но из-за времени, отвернувшегося от нас, как-то само собой вышло, что огонек воскресной игры угас, мужиков унесло с площадки, как осень уносит листья, сдувает и уносит, один за другим. А еще несколько коротких лет – и наш двор высох, жизнь из него ушла. Проходят мимо по двору незнакомцы. То ли по двору, то ли через двор. Вот я к чему. От человека, одного человека, очень зависит многое. Может быть, даже все от него зависит. Все сущностное…

Прошли несколько недель, как облака – кажется – проходят с наступлением ночи, а утром они снова над тобой. Прошли несколько таких недель, и уже мне позвонил Логутников-младший. Попросил с ним встретиться. Что ж, увиделись там же, в кафе.

– Я обманул Вас, Ростислав Сергеевич.

– Знаю.

– Откуда?

– Боксеры плохо врут. У борцов ложь лучше выходит. Это еще в семидесятые установленный нами научный факт. И ты не исключение…

– Ладно Вам. Наука почище нашего врала. Тоже, боксеры… Сами знаете, у нас раз соврал, два левака дал, а на третий очень больно станет… Не то, что у вас. И я не исключение.

– А что тогда пришел?

– Дуэли покоя не дают. А поговорить не с кем…

На моем лице наверняка отразилось удивление, которое Логутников мог принять за разочарование.

– … Штука такая, – поспешил поправиться он, – по правде я Вам рассказать решил, раз Вы не утомились о всяком большом думать.

Логутников на этот раз пил вместо кофе виски. Он волновался, рука не лежала в кулаке, крепкие пальца то и дело принимались выбивать дробь по мытой поверхности стола.

– А знаете, как погиб брат?

Что я знал? Газеты писали. Я покачал головой и отвернулся. Сказать по чести, я не испытывал никакой потребности в подробностях, тем более в допущении, что мой визави может сообщить о человеке, которого я уважал, нечто неприятное. Но Логутников-младший пришел не для того, чтобы попить дорогой виски, помолчать и разойтись. Он надвинулся грудью на стол и приступил к рассказу. Лицо приняло выражение, отрицающее саму возможность возражения с моей стороны. Да, мне не хотелось слушать, но он сам, вот такой, мне нравился больше. Упрямой складкой он снова походил на брата.

– Этого не знает никто, потому что я не рассказывал. Никто и не поверит. Только если Вы, профессор. Никто не поверит, за что брата убили на самом деле. Ставки тогда были тысячные, миллионные, жизни за четыре-пять нулей сокращали, а его – за Деда убили. Никто не поверит, я же предупредил!

Логутников-младший пустился в объяснение, что за время было тогда, словно я в его глазах был человеком с Луны. Он оказался путаным, слабым рассказчиком. О важном бросал короткие джебы, то и дело сбивался на второстепенное. Тем сильнее поразила меня суть его истории, свободная от рассказчика. К Логутникову-старшему обратился некто из бывших наших рукопашников, выбившихся в «крутые». Таких тогда прозвали молотобойцами. Имя и сейчас известное, и мне и всему свету. А тогда кто-то ему рассказал о Деде, и вот взбрело в его молотобойскую голову Деда «продать», на нем бизнес сделать. Консультационное бюро. Для спортсменов далекой и богатой Африки. Кузница чемпионов. Младший Логутников прав в том, что жителю сегодняшней России выгоду от такого бизнеса понять невозможно. А в 90-е каких только гешефтов не выдумывали люди, на чем только денег не старались «срубить». И какие люди… И ведь удавалось. Темные молотобойцы дорвались до свободы творчества на беспредельных просторах страны.

Вышли на Логутникова-старшего, попросили по-свойски, за достойную долю свести с Дедом, и уговорить. Уговорить… Кто-то из «пацанов» уже поработал в Африке. Там за успехи вельможных детей и любимцев местных царей платили бриллиантами. Это правда, могу подтвердить. Так было еще в советские времена. Померещились молотобойцам за Деда россыпи. «Сказочники», – хорошее слово нашел тот, старший Логутников. Поначалу он смеялся над ними. Потом они «забили стрелку». Он побил их всех, одного за другим. Понял, что они всерьез. Они принялись колесить по Подмосковью, искать Деда. Раскали по школам, пугали тамошних учителей. Тогда он сам назначил им встречу. Он пообещал, что расправится с каждым, кто будет замечен в поисках Деда, и даже бегство в Африку не спасет. Тогда он был в силе, старший Логутников, тогда его уважали старые воры в законе. И молотобойцы не посмели ослушаться и ушли. Они решили, что он сам, сам хочет заработать на Деде. Они выжидали – бандиты звери неотступные, но терпеливые, если идет охота на сильного. Они дождались, пока он ослаб – и убили его. Убили из злопамятства, потому что с Африкой к тому времени уже все расстроилось, в бизнесе пошла другая волна. «А их главаря подняли в правительство, там уже запахло ему нефтью. Обломился ему Дед! Наше вам с кисточкой. Деда ему не достать. Растворился, затерялся Дед в России, как в стоге золотая заколка. Вот от Вас, профессор, привет передать можно…, – боксер ухмыльнулся с прищуром, – А это ничего, что вокруг главаря псы цепные, государственная охрана для него. Ничего. Ничего. Мы народ тоже терпеливый… Вот такая дуэль, Ростислав Сергеевич»! – так завершил свой рассказ Валентин Логутников. Я хотел напомнить ему, что надо отличать, где теплое, а где холодное, но слова эти не захотели покидать горла.

Он ушел в свою жизнь, а я вернулся в свой двор, и сидел, и сидел на скамейке под деревом, под голой и высокой липой.

Выходило, что Дед может быть жив, только никому не нужен. Его единственная связь с большим миром обрублена, и поразительно, что младший брат подрос и готов оборонять тропу к нему, по примеру старшего. А ведь они, братья, не были так уж близки… Так почему же? Причина, если не умом, то сердцем, все-таки понятна. И эта причина отчасти примирила меня с пустотой, образовавшейся вокруг. Мысль о предназначении Деда, его всероссийском осуществлении, сама собой оставила меня в покое. Что уж говорить о Полусотникове…

* * *