Граница

Глазки его замаслились, он уже узрел коньяк.

– Вешать не будем. Клыков придет, – повесим. Тут дело политическое, где кому висеть, – все-таки съязвила Петра.

– Мне до лампочки. Нам меньше суеты, – кинул парень так, как будто за щекой скопилась слюна.

Рабочие прислонили картину к стене, скинули с нее покровы и ушли, чем-то своим недовольные. Петра собралась с силами, поднялась со своего крохотного лежбища и подошла к холсту. Сталину она доставала ровно до нижней пуговицы на белом кителе, зато почти одного роста оказалась с Черчиллем.

– Ты мне польстил!

– Почему, – тебе? – не понял Петру создатель.

Она не стала объяснять, усмехнувшись, – знает, кому точно польстил. Господи, как хорошо было сидеть на ночном песке… Такое это, оказывается, счастье, – в сравнении с неотвратимостью сосуществования с такими вот мужчинами.

– Как тебе мой генералиссимус? Убедителен? Я еще думал не китель ему белый, а малиновый пиджак. Осовременить, так сказать.

– Что ж не стал? Прикольно бы вышло. Хоть раз…, – последние слова она прошептала под нос, думая тем временем над исторической загадкой, разгадки которой она еще не знала.

Взгляд вокруг, на их эпоху отстоя после застоя, не оставляет сомнений в том, что мужчины измельчали. Клыков среди них едва ли не лучший. Что ж, выходит, благородство и величие, – спутники крутых переломов, революций, тираний и всяческой дикости? И человечество шагает к благополучному измельчению? Или мелкоты всегда хватало, только она оставалась в тени злодеев и героев? А средний, обычный, благородный человек, дворянин не по кости, а по крови, – что с ним делает история? Имеется ли возможность, шанс, что Петре достанется по-настоящему стоящий любви человек, или история плюс Москва в песок измельчили благородную мужскую кость до состояния рыбо-коней?

– Если что, перекрасим. Красные были, – будут и малиновые, – философски ответил Рябоконь.

Коньяк уже промочил его горло. Кадык дернулся, художник издал невнятный звук, после чего на пороге появился начальник Петры со спутником.

* * *

«Куда меня занесло! Все из-за гаража, будь он неладен!» – первое, что пришло на ум Борису Ефимовичу, увидевшему честную компанию. Люди собрались несерьезные, промышляющие художеством, да и пьющие. А пить с несерьезными людьми, – все равно что жизнь самому себе укорачивать. Да еще Сталин во весь рост. Коммунисты, лимоновцы, баркашовцы, нашисты?.. В политике Ганзи считал себя профаном, а для простоты всю такую братию, которой следует сторониться, окрестил «темными силами». И прямо к ним попал, да по собственной воле! Жена вернется, – не поверит. Лучше не рассказывать.

Застав в своем кабинете Рябоконя со Сталиным, Клыков сразу оценил, что достичь цели ему теперь будет еще труднее, чем час назад. Снова спугнут старика. Но Клыков не ведал чувства неловкости. Такую интеллигентскую роскошь, как чувство неловкости, могут себе позволить москвичи и прочие бездельники, – еще в юности решил он для себя. Треп, безделье и бесцелье, – три российские беды. Будет дело, – будет всем ловко. Всем, кто при деле. К тому же появление Петры, – счастливый случай.

– Что вернулась? Тебя с работы силой не выдворишь. Крест на личной жизни? – с порога громко обратился он к Петре, минуя приветствие.

Он прикрыл за собой дверь в кабинет, отрезав Ганзи путь к бегству.

– Проходите, пожалуйста. Сегодня своих сотрудников разогнал за счастьем, а они, как почтовые голуби, обратно в голубятню. Вот это Петра, моя историческая шкатулка. Кандидат наук и мастер спорта по шашкам.

– Кандидат в мастера. В прошлом, – поправила Петра и встала.

Мужчина, перед которым кокетничал начальник, вызвал ее живой интерес. Он был так же похож на обычного их посетителя, как Белое море похоже на Черное. Вода там, – вода тут. Вот и все сходство. В мозгу даже мелькнула озорная мысль, но Петра отогнала ее. Совесть надо иметь.

– Привет, Клыков! Получи творение и распишись, – подал голос Рябоконь.

Лицо его пластически выразило всеми силами скрываемую обиду. В самом деле, главное лицо как будто и не заметили! Шашки, история… Непонятно.

– А это Ганзи Борис Ефимович, – не церемонясь, перебил художника Клыков, – человек спас меня сегодня от окончательного развала СССР. Садитесь вот сюда, во главу, так сказать. Сейчас все организуем.

Ганзи опять удивился тому, как же точно этот рыжий неинтеллигентный человек на свой лад определил мотив его действий и в слова облек коротко, доступно. Ему самому, полковнику, профессору, с таким трудом это давалось. Будучи инженером, он подумал и о том, что достигнута краткость за счет упрощения смысла, с чем ему не хотелось бы соглашаться.

– На меня один ветеран набросился с кулаками, да так набросился, что ясно стало, отчего немцы о нас зубы скрошили.

– Точно, Клыков, скула светится. Слуга народа, а самого к людям без охранника отпустить нельзя, – пошутил Рябоконь, расхохотавшись.

Панибратская манера была между ними в обиходе, и ничего тут такого нет, что один среди них «нарубил бабла» и выбрался в депутаты.

– Требовал пить за Сталина. А вот наш гость отказался…, – отчеканил Клыков, словно отделяя себя от слов Рябоконя, так что тот осекся, быстро оглянулся на генералиссимуса и заморгал.

– Петра, – Петра протянула Ганзи ладонь, как почтальон отдает письмо получателю.

Борис Ефимович взял эту ладонь и задержал ее в своей руке. Ревматизм, понимаешь! Столько есть сложного в старости… Здоровье, будь оно неладно, немощь там, где прежде бугрилась самая мощь; дети, делающие все по-своему. Другие нравы и всячески выраженное нежелание признавать за тобой право участия в «их конструкции». Как зубы выпадают от цинги, так выпадают из ряда жизни смыслы, ее наполнявшие. Трудно жить без передних зубов, без резцов, без коренных… А без смыслов? И вдруг такое письмо из будущего, как будто ты для них еще что-то значишь. И ведь еще не наступило 9 мая, когда все кругом меняют отношение к тебе…

Ганзи заглянул Петре в глаза. Может быть, вовсе тут не «темные силы», не такие они страшные? Не глухая стена между ними, а всего-то длина руки, как до той девахи, что увела «У-2» от смерти.

– Я пригласил уважаемого человека, чтобы отблагодарить, но не только. Петра, будь ласка, налей нам моего фирменного, приднестровского. Вижу, вы уже без нас раскупорили, – тем временем внес ясность Клыков. Он жестом указал Рябоконю на диван и занял свое кресло.

– Хочу сделать вас моим избирателем. Я в президенты этой страны собираюсь. Как вы считаете, гожусь?