Граница

Бориса Ефимовича ноги привели к перекрестку двух больших улиц, – Майской и Изумрудного бульвара. Майскую улицу он не любил. Тоску наводила серая, потрескавшаяся асфальтовая колея, покорно несущая на своем горбу трамваи, троллейбусы, густые массы машин. Зато бульвар ему нравился старыми сталинскими домами, за своими торсами прячущими просторные зеленые дворы. И то, что движение разделено на два встречных потока большими, непричесанными деревьями, тоже нравилось. Эти деревья, липы, представлялись постовыми советских времен, они, молчаливые и уверенные, жезлами разводили движение автомобилей. Когда жена с гостями заговаривала об Окуджаве, об Арбате, где она раньше жила, и где, у Грауэрмана, как выходило, родились все знаменитости и ее дочь, а гости на миг прикрывали веки, Ганзи тоже щурился, но вместо Арбата представлял Изумрудный бульвар поздней весной. Но и зимой, и по осени этот бульвар мирил с Москвой. Зря, считал Ганзи, жена не признает за ним лирической жилки. На фронте был у него шофер, Василий Василенко, так тот ни одного стиха в жизни не прочел, кроме как в школе. Зато как лирически он копался в моторе! Как разборчиво и с любовью крыл матом всякие его запчасти! Ганзи мата не терпел, а тут даже получал удовольствие почище любой поэзии. Но разве означает лирическое, что сразу душа нараспашку? Вовсе нет…

Ноги вели к перекрестку, и чем ближе, тем больше усиливалось на сердце беспокойство, как бы вот-вот не случилось чего-то неправильное. Позвякивание собственных медалей при каждом шаге вызывало раздражение, он старался унять его и выровнять шаг, но не справлялся, и оттого казался себе нелепым и старым. От перекрестка доносились людские голоса. Там, где пуховая дымка бульвара коротко брала под свое крыло серый выход из метро, киоски с цветами, газетный лоток и палатку, кто-то спорил и скандалил.

– А вот налей мне бесплатно! Нет, налей! Прояви уважение, сынок! – декларировал, как на сцене, один голос.

Он не выпрашивал, а требовал, да еще настырно, с претензией, как будто забрел сюда горьковский ночлежник Сатин, утверждающий, что человек, – это звучит гордо.

– Послэзавтра пэй, отэц, сколько влэзет. Сегодня, – плати, потом пэй. Праздник разве бывает от земли до нэбэс? Всэму свое мэсто, – возражал другой.

– Нет, сегодня лей! Сегодня ты мне за Иосифа Сталина лей, грузин! Девятого мая мне и так нальют, мне тогда все нальют, чхать мне девятого на твою…, – проситель сдержался или вдруг мысль его перескочила на другой берег, уцепившись за приближающегося к палатке орденоносца.

– Эй ты, молодой, – перекинулся скандалист на другого, рыжеволосого битюга, лениво стоящего между газетным киоском и палаткой, словно в сомнении: хочется ему пива или чтива, – проспонсируй ветерана. Смотри, рыжий, сколько за тебя повоевал!

Ганзи с ужасом увидел, что посетитель указывает на него! На груди у самого скандалиста он различил колодки, орден Красной Звезды и медаль «За Берлин». Он бы прошел мимо, как будто никогда не думал о пиве, но палец человека целился ему прямо в грудь. Теперь и «грузин», и ленивый рыжий смотрели на него. Улицы, только что безлюдные, ожили, так что казалось, что к палатке сходится народ, вся Москва глазеет на него и чего-то ждет именно от него.

– Кто за пивом крайний? – как можно увереннее постарался произнести Борис Ефимович, хотя никакой очереди не было.

Взглядом он уперся в асфальт, а сам угадал в собственном лице появление того упрямого и обиженного выражения, которое знал за своей женой.

– Крайних нет! Ха-ха! – подхватил тот, кого он про себя нарек Сатиным, ему бальзамом на душу пришлась советская фраза., – Это же надо, «кто крайний»! – густой факел, обдавший нос и щеки Бориса Ефимовича горячим перегаром, сообщал о том, что Сатин уже давно «на подсосе».

– Рыжий, что смотришь? Налей-ка нам, победителям, за Сталина. Видишь, грузин жидится!

– У меня есть деньги, я заплачу сам, – выдавил Борис Ефимович и густо покраснел.

«Сейчас полезет драться! А куда мне драться с такими коленями…» Но сразу пришло в голову, что раз он ушел на фронт в восемнадцать и в сорок первом, то Сатин младше его года на четыре. Иначе не успеть тому к Красной Звезде. Что же у него, колени здоровее от водки?..

– Подходите, уважаэмый, я вам так отпущу. Зачэм сам! – вмешался продавец пива.

– Нет, не нужны нам твои подачки! – не хотел уняться Сатин, – пусть рыжий кошелится. А то пропадать России!

Рыжий так и молчал, только заалел лицом, как это бывает с людьми, наделенными белой веснушчатой кожей.

Борису Ефимовичу стало неудобно перед ним, и он, собравшись с силой, сказал то, что лежало на душе, но чего никак не следовало бы произносить здесь.

– За Сталина я пить не буду.

Губы его опять при этом вдруг одеревенели предательски, как в собесе.

С женой у него имелась постоянная тема для споров. Когда та хотела его задеть, она сообщала, что ему следовало бы быть сталинистом.

– Ты до мозга костей советский человек, Боря, – медленнее обычного в минуты семейных обострений начинала она, – мало тебе личного, тебе общественное единение подай. Великую стройку! Что ты глядишь на моих родственников как на врагов народа?

– Не гляжу я на них, что ты, в самом деле. Приличные люди, понимаешь…, – раз за разом вступал он в такой разговор, испытывая обиду уже от одной только несправедливости упрека, ведь к двоюродным братьям и племянникам жены, всем докторам и доцентам, он очень даже уважительно относился. А то, что глядел порой букой, – так оттого, что рядом с ними видел себя косноязычным и малознающим, если судить с точки зрения широкой эрудиции.

– Да. И порядочные. В том, что позже войны повзрослели или родились, они не виноваты. В эвакуации тоже, кстати, сладко не было. А теперь они живут без скуки. А ты все молчишь, все хмуришься, как будто ждешь другой жизни, где тебе единомышленники разговориться дадут. Трудно тебя понять. Ты-то сам чего хочешь?

– Да я разве кого виню? Хорошие люди. Что ты опять?.. Будь она, эта война, проклята! – сердился тогда и он.