Граница

– Да ты позабыл… Оно и понятно, что забыл. Ты же кочевник. Ну да ладно, бог с тобой. Молчу. Ты был прав, только суть в том, что я не вырасту. Я останусь пнем. Сколько меня не поливать лекарственным раствором…

Он осекся, не сказал, кто.

А в Викторе жалость множилась, будто еловая ветка, несущаяся в зрачок его глаза.

– Послушай, доктор, приезжай ко мне. Выпьем. Давай! – не найдя иного пути к спасению, предложил он. Оглянулся, ища, куда положит длинное тело. Но Дитрих возразил отчаянно твердо.

– Жаль. Ты меня тоже не понял. Я – пенек. И я семейный человек. А вот ты уезжай, раз решил. Тебя-то им не достать.

И уточнил, побоявшись, что останется не до конца точным.

– Не денацифицировать тебя, если по-хорошему. Уезжай.

Тогда русский задал вопрос про хромого. Как с ним решили быть? Лечить ему зубы? Или лечить гены? Или пилить ствол? Или пересадить в пустыню Сахару? Или Кара-Кумы?

– Не по адресу вопрос, кумпель

[12]

[Приятель (нем).]

. Теперь – не мне. Впереди жизнь, она покажет, куда кому. А мое дело – зубы.

Zahne

[13]

[Зубы (нем).]

.

Это было последнее, что Виктор услышал от Дитриха. Голос немца скрипнул, как старая дверь прикрылась ветром. Виктору почудилось, что он расслышал вдалеке требовательную нотку Петры. А, может статься, теперь его семья – прежняя пациентка-психоаналитик?

Виктор долго еще не мог угомониться. Он бродил по комнате из угла в угол, от стены к стене в счастливом беспокойстве, не находя ему, этому счастливому беспокойству, объяснения. Не уместившись в своем жилище, он, наконец, спустился на улицу, к Кариму – его единственному знакомому в этом районе. Карим владел киоском, и только у него в ночи можно было приобрести пива да пиццу. Виктор купил у довольного курда не пива, а самого дорогого красного французского вина. А еще водку. Бутылку «Московской водки». Она была холоднее, чем ночь. Дома он пригубил вина, и бросил. Ничего ему не дал этот напиток. Ни-че-го. Ни прошлого, ни будущего. Виктор вылил вино в раковину, следя за тем, как виноградная кровь уходит в черное жерло. Был бы снег, французское вино в белый-белый сибирский снег – должно быть хотя бы красиво. Красота спасет мир? Скажите это доктору Дитриху. Виктор перешел к водке. Вот это то, что нужно холостяку. Наливая не спеша, он уполовинил полтушку, а там и заснул. Ему не снились ни сцены из прошлой жизни, ни образы будущего, в которое утекают без остатка ушедшие дни. Ему ничего не снилось, только он безо всякий видений как будто плыл по сну и так, что впереди прорубь, и он в нее вынырнет, выберется, а это и есть счастье.

* * *

Что осталось рассказать вам о русском пациенте? Он окончательно съехал в феврале. Утром того дня выпал редкий для Кельна большой снег. Много снега, хотя и сырого, уже при рождении несущего в себе признак скорого таяния. Снег-временщик.

К отъезду Виктор постарался знакомых не привлекать. Так что я оказался единственным, кто помог ему освободить квартиру и расстаться с вещами. Я да курд Карим. Но курд не смог освободиться в день отъезда, и отвозил Виктора в аэропорт я один. Он оказался мне симпатичен, и я, глядя на его остроконечные туфли на тонкой подошве, странные для зимы, для тех мест, куда он направляется, хотел его спросить про обувь. И вообще спросить. Ведь не каждый день вот так… Но он обернулся, и улыбнулся так, что я снова не спросил. И вот он уехал. Улетел. А мне о нем на память осталась картина в желтой раме. Париж. Человек в темном мундире, шитом золотом. Крупный конь с карим персидским глазом. И девушка, из руки которой выпадает цветок. Алый. На белый снег. Всем нашлось место в истории.

Кельн – Москва 2021