Осколок рая

3

Пятнадцать лет. Примерно одна пятая средней продолжительности жизни человека. Однако время течет странно: люди ощущают его по-разному в зависимости от обстоятельств. Для ребенка, скорчившегося за партой в последний школьный день, минуты перед звонком кажутся бесконечными. Когда он повзрослеет и достигнет старости, эти минуты превратятся для него в пару секунд.

Пятнадцать лет. Для преподобного Эймоса Флешера они, должно быть, длились целую вечность.

Он висел в паутине мерцающих красных веревок. Его тело съежилось и скрючилось. Ноги, которые когда-то касались земли, теперь болтались почти в метре над ней. Его кожа стала коричневой, сухой и безжизненной, как кусок печенки, забытый в глубине морозилки. Эймос казался каким-то деревянным. Пальцы на ногах были скрючены и загибались кверху, образуя жуткие завитушки, похожие на острые носы туфель джинна. Его губы превратились в прозрачную пленку, зубы потемнели и потрескались. Переплетение красных канатов тихо поскрипывало, как корпус старого испанского галеона в ночном море.

Мика провел лучом фонарика мимо этого ужасного зрелища, двигаясь влево… И у него перехватило дыхание.

– Пэт…

Его дочь стояла позади преподобного. Стояла не двигаясь, с выражением ужаса на лице. Мика шагнул к ней. Луч фонарика осветил еще одну фигуру позади нее. Верхняя часть тела существа была окутана тьмой, его пальцы властно сжимали плечо Петти.

Более могущественная тварь. Флейтист.

– Папочка,

пожалуйста

.

Мика не знал, сказала ли это его дочь или существо за ее спиной – оно прекрасно умело подражать чужим голосам. Мика поднял руки вверх в знак капитуляции.

– Она – все, чего я хочу.

–

Девка, горючка или травка

, – сказал Флейтист голосом его дочери. –

Ничто в этой жизни не дается бесплатно, папаша

.

Мика кивнул. Инстинктивно он знал, что надо делать. Он вытащил нож из кармана и раскрыл лезвие. Подошел к преподобному. Рана на спине Эймоса, сделанная Микой много лет назад, все еще была влажной – сочилась тем, что было в этом теле вместо крови. Мика осторожно прикоснулся к ней кончиком ножа. Мембрана лопнула, и отвратительный нектар потек по телу преподобного. Запах был такой, словно открыли старый гроб. Мика взглянул на лицо Эймоса, гадая, почувствовал ли тот что-нибудь. Веки преподобного были испещрены крошечными сухими трещинками; казалось, что еще чуть-чуть – и они треснут, глазные яблоки потекут по щекам.

Мика снова обратил внимание на разрез. Провел по нему лезвием, рассекая защитную пленку. Что-то свернулось внутри раны, жирное и похожее на слизня – как кошка, растянувшаяся на теплом подоконнике.

– Мика, что ты… – спросила Минерва где-то за спиной.

Существо начало с силой выталкивать себя наружу, сильно сгибаясь и дергаясь. Преподобный беспомощно затрясся. Вторая рана разошлась по его животу, и из разрыва вывалилась высохшая петля кишок. Его промежность пародийно покачивалась. Теперь она, по сути, была просто безвольно свисающей трубкой, похожей на использованный презерватив, и ужасно раздутым и удлиненным мешком с парой катающихся внутри шариков. Мика отшатнулся – зрелище твари, вылезавшей из тела Эймоса, было настолько ошеломляющим, что у него подогнулись колени, страх пронзил мозг. Одно существо решительными толчками прокладывало себе путь наружу, а другое – его помощник – смеялось так же, как его дочь смеялась над Скуби и Скрэппи-Ду, когда смотрела мультфильмы по субботам.

Существо выскользнуло из спины преподобного и приземлилось на пол. Почти в то же мгновение веревки, удерживавшие Эймоса, ослабли. Преподобный неуклюже обвис и рухнул на пол бесформенной кучей.

Затем Эймос Флешер начал кричать.

Его крики пронзали воздух и рикошетом отражались от стен. Сначала они были хриплыми – голосовые связки слишком долго не использовались, – но затем достигли уровня, достаточного, чтобы у человека порвались легкие. Это было невнятное блеяние сумасшедшего – безумие поглотило его целиком.

– Нет, папочка! – визжал он, брыкаясь и извиваясь на камне. – Ты меня больше не любишь, ты не любишь меня, люби меня, люби меня-а-а-а-а!

Мику охватила жалость. Флешер был настоящим дьяволом – самым жестоким человеком, с которым он когда-либо сталкивался, а он за свою жизнь встречал многих, – но видеть его таким, обнаженным и сморщенным, содрогавшимся на полу в каком-то ужасном похотливом ликовании… Мика хотел положить конец его страданиям – хотя бы для того, чтобы Эймос прекратил орать, – но он не мог пошевелиться. Просто стоял и смотрел, парализованный ужасом.

Руки преподобного – коричневые, жилистые, с загнутыми вперед когтями – заплясали в воздухе. Его ноги двигались так, словно он пытался взобраться по невидимой лестнице. Флешер начал раздирать свое изможденное тело. Его кожа рвалась слишком легко. Куски груди и рук отлетали клочьями, словно огромные струпья. Эймос кричал и смеялся, пока у него не перехватило дыхание; тогда он начал беспомощно давиться. Его руки поднялись к лицу, царапая щеки, нос и глаза; те сухо лопнули, как мешки со спорами, выпустив клочья высохших тканей.

– Папа! – провыл он, слепо подползая к существу, которое жило внутри него пятнадцать лет, питалось им, причиняло ему такие мучения, какие не должен испытывать ни один человек. – Пожалуйста, пожалуйста, не оставляй меня, папочка!

Он подполз к мокрому розовому детенышу, воя и брызгая слюной. Флейтист отошел от Петти и с быстрой, методичной легкостью наступил на череп Эймоса Флешера. Раздался тошнотворный хруст. Ноги преподобного, похожие на тростник, задрожали и вскоре перестали двигаться.

Мика ждал, затаив дыхание. Затем обошел извивающегося младенца и подошел к своей дочери. Флейтист опустился на колени, ощупывая остатки расколотой черепной коробки Флешера. Мозг преподобного был бледным и сухим, лишенным влаги, как дешевый крошащийся сыр.

Мика опустился на колени перед Петти и осмотрел ее, ища ушибы или царапины.

– Он тебя как-нибудь обижал?

Пэт покачала головой. Она выглядела одновременно и бодрой, и погруженной в дремотное оцепенение, как будто попала в ловушку очень яркого сна, от которого никак не могла очнуться.

– Ты в порядке?

– Ты здесь? – спросила она. – Ты правда здесь?

– Ты не спишь, милая. Я здесь.

– Мне страшно.

– Мне тоже. Ты даже представить себе не можешь, как страшно.

– Он сказал, что ты что-то задолжал его отцу. Что ты задолжал, папа?

«

Все, Пэт. Все, что у меня есть

».