Страница 172 из 324
– Само собой, вернулась. Мне было четырнадцать. Я забралась на то же дерево и стала ждать. С ножом… точнее, с двумя. Без пистолета. Хотела честной битвы. Змея появилась на следующий день. Чуть меня не сожрала. Обвила мою руку, сдавив ее до такой степени, что сломала кость. Но вторая-то рука у меня оставалась. Я привязала ножи к рукам бечевкой, чтобы они не выпали. Кожа у этой твари была очень прочной – представь себе, будто прорезаешь велосипедную шину. Но голову я ей отрубила, пусть и с трудом. Большинство животных пытаются спастись даже тогда, когда уже ясно, что их песенка спета.
В длину голова змеи достигала около тридцати сантиметров. Мика покрутил ее, глядя на засохшие горошины глаз; нижнюю челюсть анаконды Минерва где-то потеряла. Она знала, что голова со временем засохнет и раскрошится, пока не останется только клык или что-то в этом роде, и этот клык собиралась положить в медальон и повесить себе на шею.
– Откуда ты знаешь, что это та самая змея?
– Других огромных змей в нашем лесу не было ни до, ни после. А главное – как только она умерла, я почувствовала покой. Как будто освободила душу своего брата.
– Ты удивительна… – Мика вернул ей голову.
– Я оставила тут место еще для одной вещи! – Минерва засунула свой трофей обратно в сумку.
– Какой?
– Для головы Англичанина.
– Он не сдастся без боя, Минни. А сражается он хорошо.
– Я была охотницей за головами… – Она вздохнула. – А вы с ним – наемники. Вы убивали людей. Мы не одинаковые. Я знаю это. Но я слишком сильно хочу его убить.
– А он слишком сильно хочет жить.
Гроза добралась до них. Дождь начал хлестать по окнам.
– Ты все еще думаешь о них? – спросил Мика.
– О брате и отце? Не так часто, как раньше. Знаешь, со временем они все меньше воспринимаются мной как люди и все больше – как, не знаю… мотивация. Мне это не нравится. Думаю, когда Англичанин умрет, я вновь смогу вспомнить, какими они были до всей этой трагедии.
– Ты действительно в это веришь?
– У меня нет выбора.
Мика кивнул.
– Ты спи. Я подежурю.
– Уверен?
Он не ответил. Минерва прошла на кухню и села, привалившись спиной к стене. Тепло и виски действовали на нее как снотворное. Она погрузилась в тревожную дремоту…
Мика тем временем наблюдал за полями. Молнии рассекали небо, освещая три неподвижные фигуры под хлещущим дождем.
Они не нападут. Он был в этом уверен. Так же было и в Корее: враг преследовал цель, обходя с флангов и загоняя на крошечное пространство, где убить ее не составляло труда. В данном случае таким пространством стал Маленький Рай. Вот только Мика не знал, действительно ли эти твари хотели их убить. Происходившее в Маленьком Раю не походило на резню или подготовку к ней. Пока никто не умер – люди просто заболели. Либо они до сих пор не сообразили, что пора сваливать, либо преподобный и его люди препятствовали их уходу, либо… либо какая-то ужасная сила держала их всех взаперти. В последнем случае эти фигуры в поле больше походили на фермеров, направлявших скот в загон, скрытый позади скотобойни.
В последнее время Мика часто думал о преображении души. И не Маленький Рай натолкнул его на эти мысли – комплекс преподобного отнюдь не был Божьим местом, как и Престонская школа. Нет, Мика просто чувствовал, как цепь его собственной жизни затягивается вокруг горла, как ее звенья врезаются ему в шею. И вот он размышлял – нелепо, но искренне, – насколько тонка грань между таким человеком, как Огастус Престон, и тем, кем был он сам в более ранний и мерзкий период своего существования.
Если ты позволяешь человеку следовать самым грязным порывам его души, не пытаясь вмешаться, то чем ты лучше него? Бешеная собака кусается, потому что такова ее природа. Но если ты позволяешь ей причинять боль и дальше, зная, что она не прекратит сама по себе, а в твоих силах ее остановить… разве вы не два сапога пара? Нет, потому что ты даже хуже: у собаки нет выбора, а у тебя он есть. Твое бездействие способствует процветанию этого зла. Кровь на твоих руках…
Мика думал о подобных вещах. Все время думал.