Страница 44 из 71
По дороге мне пришла в голову замечательная идея. Было бы неплохо ознакомиться с творчеством Ивана Таганского, чтобы, если речь у нас зайдет о последних минутах Стервозы и о странном типе с седым ежиком, который ей вроде как родственник, быть в теме разговора.
Я залезла в бардачок и, снова удивившись про себя названию диска, поставила первую песню на воспроизведение. И сразу же мне стало понятно, откуда эта дурацкая фраза «Отвести от тебя чтоб беду…». Оказывается, это строка из припева. А целиком припев звучал так: «Я на дерзкий побег иду, отвести от тебя чтоб беду». Общий же смысл музыкального произведения был так глубок и мелодраматичен, что к Чистикам я подъехала вся в слезах и под глубочайшим впечатлением от песни.
Вытерев под глазами черные потеки, я, как смогла, освежила макияж и, махнув на все рукой — как будет, так и будет, — выбралась из машины. Неторопливо двигаясь по бульвару, я все никак не могла прийти в себя. Это ж надо, какая любовь бывает! Я читала в «Эль», что некоторые девушки…
И тут я увидела его. Игорька. Смуглый приятель покойной Кругловой стоял у средней колонны театра «Современник» и с высоты крыльца обозревал окрестности. От напряжения он вытянул шею и крутил головой из стороны в сторону, как страус в дозоре.
Я шмыгнула носом, добрела до ступенек одного из лучших московских театров и, поднявшись на крыльцо, привалилась плечом к первой же попавшейся на моем пути колонне. Нет, ну до чего же судьба бывает к людям несправедлива! Как в той вот песне. Там знаете про что? Главный герой… Но не успела я погрузиться в сладостные переживания по поводу печальной участи, постигшей зэка Чинарика, как почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд.
Я подняла от трещинки в асфальте, которую рассматривала, затуманенные слезами глаза и натолкнулась на изумленный и какой-то даже потрясенный взгляд Игорька. Я всегда говорила, что чувствительные девушки с тонкой, ранимой душой вызывают в мужчинах гораздо большее восхищение, чем дуры хохотушки, которые только и умеют, что разинуть рот, выставить зубы и ржать на всю улицу.
Я вот, например, всегда откликаюсь на чужую боль и по тесту из «Гламура» «Умеешь ли ты сопереживать» набрала девятнадцать баллов из двадцати возможных. Только с одним вопросом и прокололась. Зато теперь я знаю, как на него отвечать, и уж в следующий раз, будьте уверены, напишу все как надо.
Откинув с лица прядь длинных, черных и круто завитых волос, я полными слез глазами глянула на Игорька. Он расценил этот взгляд как приглашение и тут же двинулся в мою сторону.
— Простите, — неуверенно проговорил он. — Это не вы мне звонили вчера вечером?
— Нет, не я, — задумчиво ответила я, вычерчивая мыском босоножки линии в пыли. — Вчера вечером я звонила своему брату Игорю, а больше никому не звонила…
— Игорю? — ухватился за мою продуманную фразу дружок покойной Стервозы. — Так, может быть, это вы со мной разговаривали? Меня тоже зовут Игорь, и вчера вечером мне позвонила таинственная незнакомка, попросила приехать к театру «Современник», потому что ей проходу не дает некий Бабарыкин…
Я сделала вид, что безумно удивлена, выпучила глаза и поморгала ресницами, изображая изумление от столь неожиданного совпадения.
— Тогда вам действительно звонила я. Вы знаете, этот Бабарыкин, он наш режиссер, и пристает ко мне просто нечеловеческим образом! Я специально ушла пораньше с репетиции, чтобы он не подстерегал меня в гримерной. И хотела, чтобы брат поговорил с Бабарыкиным по-мужски…
— Так вы актриса! — обрадовался парень.
«Да еще какая!» — хотела ответить я, но вместо этого скромно потупилась и начала бормотать что-то про второй состав и происки злокозненного Бабарыкина, который поклялся не выпускать меня на сцену, пока я не стану его любовницей. Ветер трепал стильно уложенные каштановые волосы Игорька, небо заволокло тучами, понемногу начинал накрапывать дождик, а я все рассказывала о нелегкой актерской судьбе.
— Знаете что? — неожиданно перебил меня собеседник. — Может, где-нибудь посидим? Вас как зовут?
— Элла, — чуть замявшись, ответила я.
— Элла? — переспросил Игорек и взял меня под ручку. — Замечательное имя, вам очень идет…
Нет, вы не смейтесь, меня и в самом деле чуть не назвали Эллой. Вернее, Елей. Мама не раз мне рассказывала, как пьяненький папка, понукая лошадь, вез мою родительницу в ближайшую больницу, которая находилась за десять километров от деревни Верхние Ведуны, где они тогда жили.
Дело было зимой. Дорога выдалась на редкость живописная. Там и тут виднелись между стволов белоснежных берез и высоченных сосен, кронами уходящих в небо, маленькие аккуратные елочки, припорошенные снежком. Они выстроились вдоль дороги, точно девочки в детском саду, наряженные в белые платьица снежинок. Прослезившись от этой красоты, мой папашка икнул и, обернувшись к своей постанывающей от частых схваток супруге, заносчиво сообщил:
— Желаю, если родится дочь, назвать ее Елей.
Мама тогда согласилась, потому что в тот момент она была готова на все. Даже назвать меня какой-нибудь Январиной или Снеженикой. Но потом, когда папочка проспался, а я благополучно родилась в избе повитухи соседней деревни, матушка показала отцу такую Елю, что он тут же назвал меня в честь тещи Алисой, ибо именно так зовут мою бабушку по материнской линии.
А вот звали бы меня красиво и очень по-западному — Элла, кому от этого было бы плохо? Элла Гришечкина, по-моему, очень даже изысканно. Я до сих пор не могу простить папочке его подхалимского поступка. И при случае всегда называюсь своим любимым именем в честь новогодних елочек.
* * *
— Пойдемте, Эллочка, у меня здесь машина припаркована, — увивался вокруг меня новый знакомый, подхватывая под локоток и увлекая в сторону серебристого «Лендкрузера».
Сразу было видно, что я ему ужасно понравилась. А Ленка, зараза, в курилке говорила, что с новой прической я похожа на Бабу-ягу. И что, скажете, подруга она мне после этого, да? Подруга? Вот за такое ее вранье отдам ей долг в последнюю очередь. Пока я злилась на Синицыну, мы успели подъехать к небольшому ресторанчику в самом конце Мясницкой улицы.
— Эллочка, вы какую кухню предпочитаете? Японскую, итальянскую, а может, грузинскую? — протягивая мне руку и помогая вылезти из машины, допытывался мой кавалер.
— Можно японскую, — разрешила я, одергивая подол шелкового платья и поправляя фонарики на рукавах.