Ты моё проклятие

Глава 37.

Последний месяц беременности был похож на хождение по острию ножа. Каждый день я носила в себе двойное чудо – жизнь и предстоящую смерть. Это знание больше не пугало, а придавало каждому моменту особую ценность. Я замечала все: как осыпаются лепестки с цветущей груши за нашим окном, как пахнет дождем, нагретая солнцем земля, как смеется Максим, обсуждая с Ирой какие-то мелочи. Я впитывала этот мир, зная, что скоро он станет мне недоступен.

Мы с Максимом решили не узнавать пол ребенка. Это была моя просьба – я хотела чистой, ничем не омраченной тайны, последнего сюрприза, который приготовила мне судьба. Я ждала дня родов с горькой и нежной улыбкой.

Июнь выдался на редкость теплым. Утро началось с тихой, но настойчивой тянущей боли внизу живота. Я лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к этому новому чувству, и сердце мое забилось чаще не от страха, а от осознания: началось. Моя главная миссия.

– Максим, – тихо позвала я.

Он проснулся мгновенно, как будто и не спал, его сон сразу сменился настороженным вниманием.

–Что? Что случилось?

– Пора, – просто сказала я, и моя улыбка была немного грустной, но абсолютно спокойной.

Его лицо на мгновение исказила паника, но он тут же взял себя в руки. Следующие полчаса прошли в суматошной, но слаженной подготовке. Звонок врачу, сборы, которые мы отрепетировали мысленно десятки раз. Я сидела на кровати, глядя, как он метается по спальне, и ловила каждое его движение, каждый взгляд, чтобы унести это с собой в вечность.

В роддоме меня поглотила рутина оформления, осмотров, мониторинга. Схватки нарастали, как морской прилив – сначала робкие волны, потом все более сильные и неумолимые. Боль была живой, плотной, она скручивала тело в тугой узел, заставляя забыть обо всем. Я дышала, как учили, концентрируясь на счете, на голосе Максима, который не отпускал мою руку. Его ладонь была якорем в этом бушующем море.

Но сквозь боль я чувствовала нечто иное. Острую, почти физическую боль предстоящей разлуки. Каждая схватка была не только шагом к встрече с ребенком, но и шагом к прощанию с ним, с Максимом, с этим миром. Я смотрела на его лицо, на его глаза, полные тревоги и любви, и мысленно прощалась. Запоминала каждую морщинку у глаз, как он прикусывает губу, когда волнуется, как его сильные пальцы сжимают мою руку.

– Ты молодец, – шептал он, вытирая платком мой лоб. – Так хорошо держишься. Я с тобой.

«Я знаю, – думала я, глотая слезы, которые он принимал за слезы боли. – Ты со мной до самого конца. И это мое утешение».

Врач констатировала быстрое раскрытие. Меня перевезли в родильный зал. Яркий, безжалостный свет, металлический блеск инструментов. Воздух гудел от напряжения. И тут боль перешла в другую фазу. Она уже не была волнами. Она стала постоянной, всесокрушающей стихией, белым шумом агонии, которая разрывала тело изнутри. Я не могла больше сдерживать крики. Они вырывались хриплыми, чужими звуками. Мир сузился до пятна света над головой и до невыносимого давления, которое грозило разорвать меня пополам.

– Вижу головку! – голос акушерки прозвучал как выстрел. – Алиса, нужно тужиться! Сейчас! Изо всех сил!

Это был самый важный момент. Последний рубеж. Я собрала все силы для последнего рывка. Не только физические силы, до дна истощенного тела. Я собрала всю свою любовь. Любовь Лады, которая прошла через костер. Любовь Алисы, которая нашла свое счастье. Любовь к мужу, который стоял рядом, бледный, с мокрыми от слез глазами. Любовь к нашему ребенку, ради которого я и заключала эту сделку.

Я впилась пальцами в поручни кровати, зажмурилась и с диким, первобытным рыком, в котором была вся боль, вся ярость, вся надежда и вся прощальная нежность, отдала последний приказ своему телу.

Толчок. Огромный, вселенский. Ощущение разрыва, освобождения, и... тишины.

Абсолютной, оглушительной тишины, которая длилась вечность. А потом ее разорвал звук. Пронзительный, настойчивый и прекрасный. Первый крик. Плач новой, чистой, ничем не обремененной души.

Слезы хлынули из моих глаз ручьем. Это были слезы такого всепоглощающего, такого горького и такого бесконечного счастья, что мир перевернулся.

– Девочка! – крикнул кто-то, – Поздравляю папаша, у вас родилась девочка!

Максим, не в силах вымолвить ни слова, просто сжал мою руку так, что стало больно. Его лицо было залито слезами, он смеялся и плакал одновременно, глядя на меня с таким благоговением, будто я только что совершила чудо. Так оно и было.

Мне на грудь положили маленький, теплый, влажный сверточек. Она была красно-синяя, сморщенная, вся в белой смазке, и невероятно прекрасная. Ее крошечный ротик был открыт в немом крике, крошечные кулачки сжаты. Я коснулась дрожащим пальцем ее щечки, и она внезапно утихла, будто прислушиваясь.

– Здравствуй, – прошептала я, и мой голос был хриплым от слез и усталости. – Здравствуй, моя радость. Моя девочка.

Я прижала ее к себе, вдыхая этот ни с чем не сравнимый запах новорожденного – запах жизни, надежды, будущего. Я смотрела на нее и знала – все было не зря. Вся боль, все страдания, вся долгая дорога через время и смерть – все это привело к этому моменту. К ней.

И тут я почувствовала это. Не боль, не усталость. Странную, мягкую легкость, которая начала подниматься от кончиков пальцев ног, разливаться по телу. Свет в палате начал терять резкость, краски блекли. Голоса – восторженный шепот Максима, слова врачей – стали доноситься как будто из-за толстого стекла. Я изо всех сил пыталась удержаться, еще на мгновение, еще на одно...

Я подняла глаза на Максима. Он смотрел на меня, на нашу дочь, и его лицо сияло таким счастьем, что мое сердце сжалось от любви и боли.

– Макс... – это было все, что я смогла выдохнуть. Я вложила в это имя всю свою душу, всю благодарность, всю необъятную любовь. – Люблю...

Я видела, как его улыбка дрогнула, в глазах мелькнуло недоумение, тревога. Он что-то сказал, но я уже не слышала. Его образ поплыл, растворился в нарастающем белом тумане.

Потом не было ничего. Ни звука. Ни боли. Ни тяжести. Только ощущение невесомости и плавного, стремительного движения вверх, сквозь слои света и тьмы.

Я очнулась в Бесконечности. Не в раю и не в аду, а в месте, лишенном каких-либо земных признаков. Это была Первооснова, тишина до возникновения звука, свет до разделения на цвета, граница между на вью и явью. И в центре этого всего стоял Он. Вышень. Его невозможно было описать. Он был бесконечным океаном Вселенной. В Его глазах мерцали зарождающиеся и угасающие звезды.