Моя жизнь

Я посетила однажды жилище представительницы одного из местных самых древних родов, имевшей странное пристрастие к мартышкам и гориллам. Сад при старом доме был наполнен клетками, где жили любимцы этой дамы. Ее дом был интересен для всех. Хозяйка принимала гостей с самым широким гостеприимством, встречая их с мартышкой на плече и держа гориллу за руку. Звери эти были самыми ручными в ее коллекции, но другие, сидевшие в клетках, не были столь безобидны, и, когда кто-нибудь проходил мимо них, трясли решетки, кричали и скалили зубы. Я спросила, не опасны ли обезьяны, на что хозяйка небрежно заметила, что они нисколько не опасны, если не считать того, что изредка вырываются из клеток и душат садовника. Это сообщение меня несколько взволновало, и я обрадовалась, когда наступило время отъезда. Самое странное – это то, что эта женщина была очень красива, с большими выразительными глазами, на редкость умна и начитанна и собирала в своем доме все наиболее яркое из мировой литературы и искусства. Чем же объяснить ее нелепое пристрастие к мартышкам и гориллам? Она мне сообщила, что завещала всю свою коллекцию обезьян Пастеровскому институту для производства опытов лечения рака и туберкулеза, что, по-моему, является довольно странной манерой выражать свою любовь после смерти.

У меня осталось еще одно интересное воспоминание о Гаване. Как-то в праздник, когда все кабаре и кафе кипели жизнью, мы отправились около трех часов утра в типичное гаванское кафе после нашей ежедневной поездки по пампасам и берегу моря. Здесь был налицо обычный подбор морфиноманов, кокаинистов, курильщиков опиума, алкоголиков и других отверженных. Мы заняли место за маленьким столиком в накуренной, тускло освещенной комнате с низкими потолками. Мое внимание было привлечено бледным человеком с ввалившимися щеками, свирепыми глазами и видом существа, преследуемого галлюцинациями. Он дотронулся длинными тонкими пальцами до клавиш рояля, и, к моему удивлению, раздался прелюд Шопена, сыгранный с удивительным пониманием и талантом. Я некоторое время слушала молча, а затем подошла к нему, но в ответ услышала только несвязные слова. Моя попытка заговорить привлекла внимание всего кафе, и когда я сообразила, что меня здесь никто не знает, меня охватило дикое желание протанцевать перед этой необыкновенной публикой. Завернувшись в свою накидку и указывая пианисту, что играть, я протанцевала несколько прелюдий. Постепенно посетители маленького кафе замолкли, и мои танцы не только привлекли их внимание, но и довели многих до слез. Пианист тоже очнулся от своего угара морфиниста и играл вдохновенно. Я танцевала до утра, и, когда уезжала, все меня обнимали. Я гордилась этим успехом больше, чем успехом в каком-либо театре, так как здесь встретила настоящую оценку моего таланта без помощи импресарио или рекламы.

Спустя немного времени я с моим другом-поэтом села на пароход, шедший во Флориду, и высадилась в Пальм-Бич, откуда послала телеграмму Лоэнгрину, который присоединился к нам.

* * *

Самый тяжелый период большого горя не тогда, когда наносится первый удар, вызывающий нервное напряжение, парализующее скорбь, но период, наступающий значительно позже, когда окружающие начинают говорить: «О, она все забыла!» Или: «Теперь она успокоилась, она пережила». Когда во время веселого обеда ледяная тоска сжимает сердце или огненные когти страдания впиваются в горло. Лед и пламя, ад и отчаяние затемняют ум, и человек с бокалом шампанского в руке пытается заглушить свое горе, лишь бы забыться.

Я дошла теперь именно до этого состояния. Все друзья говорили: «Она забыла, она успокоилась», а между тем вид ребенка, входящего в комнату и зовущего мать, раздирал мое сердце на части и вселял в мое существо такую тоску, что мозг мог только стремиться к забвению и мечтать о Лете. И из этих нечеловеческих мук я пыталась создать новую жизнь, создать искусство. Как я завидую смирению монахинь, которые ночи напролет шепчут беспрерывные молитвы перед гробом чужого человека. Такой темперамент – мечта артистки, которая протестует: «Хочу любви, любви, хочу создать радость!» Какой ад!..

Лоэнгрин привез с собой в Пальм-Бич американского поэта Перси Маккэя и однажды, сидя вместе с нами на веранде, набросал план будущей школы в соответствии с моими идеями. Он, между прочим, сообщил, что приобрел Медисон-сквер-гарден как место для школы. Хотя я восторженно относилась к проекту школы вообще, но не хотела начинать дело в таком широком масштабе во время войны, и это в конце концов до того рассердило Лоэнгрина, что по нашем возвращении в Нью-Йорк он с обычной несдержанностью уничтожил купчую на Гарденс.

[Годом раньше Перси Маккей написал прекрасное стихотворение, увидев здесь танцующих детей:

Бомба упала на Нотр-Дам.

Еще один город в Бельгии сожжен.

Русские скорбят на востоке… Англия в смятении…

Я закрыл глаза и отложил газету.

Серый уступ, болотная трава и бледный расцвет света

У бледно-голубых морей…

Что за пронзительный смех ребенка-мировой души,

Сладкий, как рожки одиноких октябрьских пчел,

Одухотворяет берег мягким, древним восторгом?

Что это за эльфы?

В серо-голубых, как море и уступ, туниках,

Танцуют на посеребренном краю

Тьмы? В экстазе,

Творя радостную молитву,

Сияющими руками. Поклоняясь

Низкому заходящему солнцу?

Смотрите: вот они исчезают,

Как птицы, вьющие гнезда в полете:

Скромные и вежливые

Они собираются толпой у кресла хозяйки,

Чтобы оказать ей знаки внимания перед сном:

«Спокойной ночи! Доброй ночи!»

Bon soir! Bon soir! Спокойной ночи!

Что это за разнообразные жизни,

Связанные в одно Святое Семейство Искусства?

Сны. Сны, некогда снившиеся Христу и Платону.

Как восхитительно уходят их счастливые тени!

Боже мой! Как все казалось просто,

Пока снова

Перед моими глазами не задрожал красный шрифт: убиты

Десять тысяч врагов.

Но тут смех! Смех древнего моря

Звенящий в сумерках: Афины! Галилея!

И эльфийские голоса кричали из меркнувшего света:

«Spokoini notchi! Gute nacht!

Bon soir! Bon soir! Спокойной ночи!»]