Моя жизнь

Приближался час, когда Элеоноре предстояло увидеть сцену в законченном виде. В назначенный день и час я заехала за ней и повезла ее в театр. Она была в состоянии страшного нервного напряжения, и я боялась, что оно каждую минуту может разразиться бурей, как грозовая туча. Она встретила меня в вестибюле гостиницы, одетая в коричневое меховое пальто и меховую шапку, похожую на казачью, надвинутую на один глаз. Хотя Дузе по совету добрых друзей иногда и посещала модных портных, все же она не умела носить модных платьев и казаться элегантной. Ее одежда всегда казалась криво надета, а шляпа свисала набок. Как бы ни были дороги ее платья, у нее был постоянно вид, будто она их не надевает, а снисходит к ним.

Я была так взволнована, что по дороге в театр почти не могла говорить. Очень искусно я удержала ее от намерения ворваться через боковую дверь прямо за кулисы, потребовала, чтобы открыли главный вход и ввели ее в ложу. Нам пришлось долго ждать. Я очень мучилась, а Дузе повторяла: «Будет ли мое окно такое, каким я его вижу? Когда же я наконец увижу сцену?»

Я поглаживала ее руку и приговаривала: «Скоро, скоро увидите. Немножко терпения». Но я дрожала от страха при мысли о маленьком окне, принявшем гигантские размеры.

Изредка слышался голос выведенного из себя Крэга, иногда пытавшегося говорить по-итальянски, а иногда просто кричавшего: «Черт побери! Почему не ставите вы это сюда? Почему не делаете то, что я говорю?» После чего вновь водворялась тишина.

В конце концов после томительного ожидания, во время которого гнев Элеоноры вот-вот готовился вспыхнуть, медленно поднялся занавес.

О, как описать то, что предстало перед нашими удивленными и восторженными взорами? Я говорила об египетском храме? Но никогда ни египетский храм, ни готический собор, ни дворец в Афинах не был так прекрасен. Я еще не видела такой красоты. Через огромные пространства, через небесную гармонию, через поднимающиеся линии и колоссальные высоты душа стремилась к свету, лившемуся в громадное окно, в которое была видна не аллея, а целая вселенная. В этом голубом свете заключались все мысли, все думы, вся земная печаль человека. За окном же сиял весь восторг, вся радость, все чудо его фантазии. Была ли это комната в «Росмерсгольме»? Не знаю, что подумал бы Ибсен, но, вероятно, он, как и мы, был бы целиком захвачен и молчал.

Рука Элеоноры схватила мою. Потом крепко меня обняла, и я увидела, как слезы потекли по ее прекрасному лицу. Некоторое время мы молча сидели, прижавшись друг к другу, – Элеонора от восторга и радости за искусство, я же оттого, что мои предчувствия не оправдались и что она довольна. Долго оставались мы так. Затем она взяла меня за руку и большими шагами двинулась по коридору к сцене, таща меня за собой. Она остановилась на сцене и своим голосом, голосом Дузе, воскликнула: «Гордон Крэг! Идите сюда!»

Застенчиво, как мальчик, Крэг появился из боковой кулисы. Дузе его обняла, и поток лестных итальянских слов полился с ее уст, точно вода из фонтана, с такой быстротой, что я не успевала их переводить Крэгу. Крэг не плакал от умиления, подобно нам, но долгое время молчал, что у него было признаком большого потрясения. [Затем Дузе позвала всю труппу, которая без малейшего волнения ждала за кулисами. Она обратилась к ним со страстной речью: «Мне суждено было найти этого великого гения, Гордона Крэга. Теперь я намерена посвятить остаток своей карьеры (sempre, sempre)

[19]

[Всегда, всегда (ит.).]

только тому, чтобы показать миру его великие произведения».

Затем она с новым красноречием принялась порицать тенденции, установившиеся в современном театре, современные декорации, современное представление о жизни и призвании актера.

Не выпуская из своей руки руку Крэга, она снова и снова обращалась к нему, говорила о его гении и о новом великом возрождении театра. «Только благодаря Гордону Крэгу, – повторяла она вновь и вновь, – мы, бедные актеры, освободимся наконец от этого уродства, этого притона, которым является современный театр!»]

Можно себе представить мою радость. Я была тогда молода и неопытна и считала, что в минуты большого восторга людские слова не бросаются на ветер. Я рисовала себе Элеонору Дузе отдающей свой талант в распоряжение искусства моего великого Крэга. Я рисовала себе будущее как сплошной триумф Крэга, как сплошное величие театрального искусства. Я не приняла, увы, во внимание непрочности человеческого восторга, в особенности же восторга женщины. А Элеонора, при всей своей гениальности, была только женщиной, что и доказала впоследствии.

На премьере «Росмерсгольма» огромная, выжидающая толпа наполнила театр Флоренции. Когда взвился занавес, по залу пронесся единый вздох восторга. Другого результата нельзя было и ожидать. Флорентийские знатоки искусства до сих пор помнят это единственное представление «Росмерсгольма».

Инстинкт подсказал Дузе надеть белое платье с большими широкими, ниспадавшими рукавами. Когда она вышла на сцену, она меньше походила на Ребекку Вест, чем на Сибиллу Дельфийскую. Со свойственным ей никогда не ошибавшимся талантом она приспособилась к грандиозным линиям и снопам света, которые ее озаряли. [Она изменила все свои жесты, все движения. Она двигалась по сцене, словно прорицательница, возвещающая великую весть. Но другие актеры – например, Росмер, державший руки в карманах, – они казались рабочими сцены, по ошибке появившимися в разгар представления. Смотреть на них было по-настоящему мучительно. Только исполнитель роли Бренделя идеально вписывался в эту чудесную обстановку, декламируя: «Когда меня окутывало дымкой золотых снов, снизошедших на меня; когда в моем сознании рождались новые, опьяняющие, важные мысли и я, обвеянный взмахом их крыльев, поднимал себя ввысь, – в такие моменты я превращал их в поэзию, в видения, в картины».

Мы вернулись после спектакля в приподнятом настроении. Крэг сиял от радости. Он видел перед собой будущее – череду великих произведений, посвященных Элеоноре Дузе, которую он теперь хвалил с тем же энтузиазмом, с каким прежде ругал. Увы, человек слаб. Это был единственный вечер, в котором гений Дузе проявил себя в декорациях Крэга. Она играла репертуарную программу, и каждый вечер шла новая пьеса.]