Моя жизнь

Глава пятнадцатая

Я приехала в Байройт в чудный майский день и остановилась в гостинице «Черный орел». Одна из моих комнат была достаточно велика для работы, и в ней я поставила рояль. Ежедневно я получала приглашение пообедать, позавтракать или провести вечер в вилле «Ванфрид», где Козима Вагнер принимала с поистине царским радушием. Каждый день за завтраком было по меньшей мере пятнадцать человек гостей. За столом председательствовала фрау Козима, полная достоинства и такта. Среди гостей были самые выдающиеся люди Германии, художники и музыканты, а порой князья, герцогини и коронованные особы всех стран.

Могила Рихарда Вагнера находится в саду виллы «Ванфрид» и видна из окон библиотеки. После завтрака фрау Козима взяла меня под руку, и мы пошли к могиле. Во время этой прогулки она беседовала со мной тоном нежной меланхолии и мистической надежды. Вечерами часто составлялись квартеты, причем участвовали исключительно виртуозы, в том числе грузный Ганс Рихтер, тонкий Карл Мук, любезный Моттель, Хампердинк и Генрих Тоде. Каждый художник находил здесь радушный прием.

Я очень была горда, что меня в моей маленькой белой тунике допустили в блестящую плеяду выдающихся людей. Я стала изучать музыку «Тангейзера» – музыку, которая выражает все безумные сладострастные желания женщины, живущей разумом, так как в мозгу Тангейзера не прекращается «Вакханалия». Пещера Венеры с ее сатирами и нимфами является отражением того недоступного посторонним тайника, который представлял собой ум Вагнера, измученного постоянным стремлением дать выход своей чувственности, выход, который он нашел в полете собственной фантазии.

[Об этой «Вакханалии» я написала:

«Я могу дать вам лишь смутное представление, лишь неопределенный набросок того, чем впоследствии станет большинство танцоров – массами, несущимися, словно вихри, в ритмах, подхваченных безумными волнами этой музыки, струящимися с фантастической чувственностью и экстазом. Если, полагаясь лишь на свои силы, я наберусь смелости отважиться на подобное предприятие, то лишь потому, что все это принадлежит области чистого воображения. Это лишь видения Тангейзера, спящего в объятиях Венеры.

Чтобы осуществить эти мечты, одному призывному жесту ответит тысяча воздетых рук, одна запрокинутая голова будет представлять вакхическое буйство, которое есть выражение пылающей страсти в крови Тангейзера.

Мне кажется, что в этой музыке сосредоточены неудовлетворенные чувства, безумное томление, страстная нега – короче говоря, крик желания всего мира.

Можно ли все это выразить? Разве эти видения не существуют лишь в воспаленном воображении композитора и могут ли они облечься в явленную форму?

Зачем прилагать эти невозможные усилия? Повторяю, я не исполняю их, но лишь обозначаю.

И когда эти ужасные желания достигают пароксизма, когда они достигают точки, где, сокрушая все преграды, устремляются вперед, словно неудержимый поток, я покрываю сцену туманом, чтобы каждый по-своему, не видя, мог представить себе развязку в своем воображении, что превосходит любое конкретное видение.

После этого взрыва и падения, после этого свершения, разрушающего свершая, – после всего этого наступает покой.

Это Три Грации, воплощающие спокойствие, томление удовлетворенной любовной чувственности. Во сне Тангейзера они переплетаются и разъединяются и, вновь сливаясь вместе, попеременно то соединяются, то разделяются. Они воспевают любовь Зевса.

Они рассказывают о его похождениях, о Европе, носимой по волнам. Их головы любовно склоняются. Они тонут, они утопают в желании Леды, влюбленной в белого лебедя. Так они приказывают Тангейзеру покоиться в белизне объятий Венеры.

Нужно ли представлять перед глазами плотские образы этих видений? Разве не предпочли бы вы, вглядываясь в туманное пространство, увидеть Европу, обнимающую тонкой рукой шею огромного быка (прижимающую к себе бога) и последним прощальным жестом машущую своим спутникам, зовущим ее с берега реки?

Разве не предпочли бы вы, вглядываясь в тень, увидеть Леду, наполовину прикрытую крыльями лебедя, дрожащую в ожидании поцелуя?

Возможно, вы ответите: „Да, но зачем там вы?“ Я отвечу вам просто: „Я могу показать“»].

С утра до вечера я присутствовала на всех репетициях в красном кирпичном храме на холме в ожидании первого спектакля. «Тангейзер», «Кольцо», «Парсифаль» довели меня в конце концов до своего рода музыкального запоя. Для лучшего понимания музыки я выучила наизусть весь текст опер, и мысль моя была точно насыщена этими легендами, а все существо купалось в волнах вагнеровских мелодий. Я дошла до состояния, когда внешний мир кажется холодным, призрачным и мертвым, и театр был для меня единственной живой действительностью. Сегодня я лежала златокудрой Зиглиндой в объятиях своего брата Зигмунда, пока росла и трепетала чудная весенняя песнь:

Frühling Zeit, Liebe Tanze…

Tanze Liebe

[16]

[Весенная пора, Любовь, танцуй… Танцуй, Любовь (нем.).]

.

Завтра была Брунгильдой, оплакивающей свою потерянную божественную силу, а потом Кундри, выкрикивающей дикие проклятия. Но верх блаженства я испытала, когда моя дрожащая душа вознеслась к сияющему кубку Грааля. Какое колдовство! Теперь я действительно забыла мудрую голубоглазую Афину Палладу и ее дивный храм на афинских холмах.

Гостиница «Черный орел» была неудобна и переполнена народом. Однажды, во время прогулки в саду Эрмитажа, построенного сумасшедшим Людовиком Баварским, я набрела на старый каменный дом замечательной архитектуры. Это был древний охотничий павильон маркграфа со старинными мраморными ступеньками, ведущими в поэтичный сад, и с большой, необыкновенно пропорциональной жилой комнатой. Все было страшно запущено; в павильоне уже около двадцати лет жила крестьянская семья, которой я предложила выехать за баснословную сумму, хотя бы только на лето. Потом позвала маляров и столяров, велела покрасить стены в нежный светло-зеленый цвет и наскоро съездила в Берлин, где заказала диваны, подушки, глубокие соломенные кресла и множество книг. И наконец наступил день, когда я поселилась в «Филипсруэ», как назывался охотничий домик. Позже, вместо того чтобы звать его «Филипсруэ» – «Отдых Филиппа», – я в мыслях окрестила его «Рай Генриха».