Страница 26 из 109
У нее было красивое лицо, немного испорченное слишком массивной и выступающей нижней челюстью и мужественным подбородком. Ее лицо смело могло быть лицом римского императора, если бы выражение холодной надменности не прикрывало сладострастности глаз и черт. Когда она говорила, голос ее звучал жестко и металлически, и это удивляло, потому что по внешнему виду от нее можно было ожидать более глубоких грудных нот. Позже я догадалась, что ее холодность и тембр голоса были лишь маской, чтобы скрыть сильнейшую, несмотря на княжеское достоинство, и легкоуязвимую застенчивость. Я поведала ей о своем искусстве и надеждах, и княгиня тотчас же предложила устроить в своем ателье концерт для меня. Она была художницей и, кроме того, прекрасной музыкантшей, играя и на рояле, и на органе. Княгиня, казалось, заметила бедность нашего пустого и холодного жилища и наш вид, далеко не цветущий, потому что перед своим уходом она застенчиво положила на стол конверт, в котором мы нашли две тысячи франков.
[Я уверена, что такие поступки были обычны для княгини де Полиньяк, несмотря на ее репутацию довольно холодной и суровой женщины.]
На следующий день я пошла к ней на дом, где познакомилась с князем де Полиньяком, прекрасным, талантливым музыкантом и обворожительным худощавым джентльменом, всегда носившим черную бархатную шапочку, красиво оттенявшую его нежное, словно выточенное лицо. Я надела свою тунику и танцевала ему в его концертном зале; он пришел в восхищение. Он приветствовал меня, как видение, как сон, которого давно дожидался. Моя теория об отношении движений к звукам глубоко его заинтересовала, так же как и мои надежды на возрождение танца как искусства, так же как и мои идеалы. Он чудесно играл на прелестных старинных клавикордах, которые любил и ласкал тонкими пальцами. Я сразу горячо оценила его, и в ответ на его восклицание: «Какое очаровательное дитя! Айседора, как ты мила!» – я застенчиво сказала: «Я тоже вас обожаю. Я всегда хотела бы вам танцевать и создавать религиозные танцы, вдохновленные вашей чудной музыкой».
Затем мы стали обсуждать вопрос о совместной работе. Увы, как бренно все на нашей земле! Мечты о сотрудничестве с ним, которое было бы для меня так драгоценно, скоро разрушились вследствие его кончины.
Концерт у княгини был очень успешен, и вслед за ним интерес к моей работе расширился, так как госпожа де Полиньяк великодушно открыла двери своего ателье публике, не ограничиваясь одними личными друзьями. Немного погодя мы устроили в нашем ателье, которое могло вместить от двадцати до тридцати человек, ряд вечеров по записи. Князь и княгиня де Полиньяк были на всех этих вечерах, и однажды в знак одобрения князь сорвал с головы свою маленькую бархатную шапочку и, размахивая ею, закричал: «Да здравствует Айседора!»
[Эжен Каррьер с семьей также приходили на эти концерты, и однажды он оказал мне большую честь, произнеся краткую речь о танце. Среди прочего он сказал:
«Айседора, в своем стремлении выразить человеческие чувства, нашла в греческом искусстве лучшие образцы. Ее вдохновляли прекрасные фигуры барельефов, которыми она восхищена. Однако, наделенная инстинктом открытия, она вернулась к природе, откуда и произошли все эти жесты, и, уверовав в возможность воспроизведения и возрождения греческого танца, нашла свое собственное его выражение. Размышляя о греках, она повинуется лишь себе. Она дарит нам свою радость и свое горе. Упоение моментом и стремление к счастью – это ее собственные желания. Мастерски пересказывая их нам, она пробуждает наши. Перед греческими произведениями, ожившими для нас на мгновение, мы молоды вместе с ней, в нас торжествует новая надежда; и когда она выражает свою покорность перед неизбежным, вместе с ней смиряемся и мы.
Танец Айседоры Дункан – это уже не „развлечение“, это личностное проявление как произведение искусства, возможно более живого и столь же плодотворного, побуждающего нас к творчеству, к которому мы сами предназначены».]