Страница 9 из 80
Остановившись у подножия возвышения, я упускаю возможность незаметно забрать нож. Я больше не двигаюсь. Не дышу. Весь двор наблюдает за мной. Король наблюдает за мной. Распорядитель кашляет. Этот кашель словно кричит:
«Выступай, дурак».
Я должен что-то сделать. Пошутить. Кувыркнуться. Сделать колесо. Что угодно. Нужно лишь выиграть немного времени, чтобы придумать настоящий план…
Вместо этого я кланяюсь.
Это совсем не изящный и не отработанный поклон. Слишком глубокий. Неуклюжий. Одну руку я прижимаю к груди, бубенцы же на моём колпаке жалобно позвякивают, словно в знак протеста. Но кланяюсь я не ему.
Где-то глубоко под грудиной я вдруг понимаю: если бы эта принцесса прямо сейчас приказала мне опуститься на колени, я бы опустился.
Выпрямившись, я успеваю подхватить колпак, прежде чем тот слетит с головы, и снова встречаюсь взглядом с этими неземными тёмными глазами. Впервые с того момента, как я вошёл в зал, они смотрят прямо на меня. На её лице всё та же странная меланхолия, о которой говорилось в объявлении.
И вдруг я понимаю, что больше всего на свете хочу прогнать её. Заставить её улыбнуться.
Я и правда дурак, стоящий перед ней в шутовском тряпье, принадлежавшем покойнику, в сапогах, перепачканных грязью, и смотрящий на неё так, словно она — первый вдох, который мне удалось сделать за много дней. Первое настоящее, что я увидел за целую вечность.
И, боги помогите мне, так оно и есть.
— Ну? — произносит король. Его низкий голос густо пропитан вином и насмешкой. — Продолжай, шут.
Моя челюсть сжимается так сильно, что начинают ныть зубы.
Тишина затягивается. Один придворный смеётся. За ним другой. Я чувствую, как жар медленно поднимается по шее, а где-то на самом краю сознания та часть меня, что ещё способна мыслить здраво, отчаянно вопит, чтобы я подчинился этому приказу в последний раз и наконец сделал то, зачем пришёл.
— Я… э-э… — Я прочищаю горло. — Вообще-то я кое-что подготовил. Это было… — Я неопределённо машу рукой, будто пытаюсь поймать слова прямо из воздуха. — Это должно было быть смешно.
По залу снова прокатывается смех. Не вместе со мной. Надо мной.
— Правда в том, — слышу я собственный голос, слишком живой, слишком неотёсанный для этого позолоченного зала, — что на самом деле я вовсе не шут.
Смех обрывается. Король медленно приподнимает одну светлую бровь.
— Этот шутовской наряд я купил два дня назад на последнюю монету, что у меня оставалась. Бубенцы звучат ужасно. От колпака несёт так, будто в нём что-то сдохло. И, по-моему, так оно и есть. — Я дёргаю за потрёпанный воротник. — Жонглировать я не умею. Кувыркаться тоже. Однажды я попытался рассказать шутку в таверне, и один мужик запустил мне в голову картофелиной. Попал прямо сюда. — Я показываю на висок. — До крови. Картофелина, в смысле. Не шутка. Шутка умерла позорной смертью.
Никто не смеётся.
Но принцесса едва заметно вздрагивает уголками губ. Совсем чуть-чуть. Лёгкое движение в уголке её чуть припухшего рта, настолько слабое, что мне могло показаться.
И что-то вспыхивает у меня в груди. Что-то безрассудное.
Двор по-прежнему молчит, пустые взгляды устремлены на меня. Возле возвышения человек с хорьковой физиономией в дорогом шутовском костюме наблюдает за мной, сузив маленькие колючие глазки. На лице короля веселье сменилось холодным раздражением, словно он пытается решить, кто перед ним — хитрец или просто дурак.
Я не обращаю внимания ни на кого из них и смотрю только на неё.
Только на неё.
Её бездонные глаза теперь раскрыты чуть шире, губы слегка приоткрыты, и вот оно — демоны преисподней, заберите меня прямо сейчас, — на её губах появляется едва заметная улыбка. Маленькая. Растерянная. Непроизвольная. Она прорезает эту фарфоровую неподвижность, словно первая трещина на льду перед весенней оттепелью.
Она улыбается. Мне.
И сердце с такой силой ударяется о рёбра, будто сейчас вырвется наружу.
Всё остальное исчезает. Король. Мой провалившийся план мести. Жизнь, которой я, возможно, лишился в тот миг, когда переступил порог тронного зала. Всё вокруг тонет в белой тишине, потому что она улыбается, и это самое сокрушительное зрелище, которое мне доводилось видеть.
Мне нужно уйти. Развернуться и выйти из этого зала, пока я не совершил что-нибудь ещё более безрассудное, чем просто стоять здесь и глазеть на невесту короля, пока сердце творит у меня в груди такое, что, кажется, вот-вот разорвётся.
Я снова кланяюсь, слишком поспешно, и поворачиваюсь, чтобы уйти…
И цепляюсь за собственный, будь он проклят, сапог.
С глухим стоном и крепким ругательством, эхом прокатившимся по всему этому позолоченному залу, я растягиваюсь на каменном полу. Бубенцы на моём колпаке разражаются жалобным дребезжащим звоном. Острая боль пронзает колено. Ладони с хлопком ударяются о шероховатый камень и скользят по нему, обжигая кожу.
Следующее ругательство, которое я шепчу себе под нос, встречает полная, безжалостная тишина. Она же становится болезненным ударом по моему самолюбию. Не оглядываясь, я поднимаюсь на ноги.
И тут один-единственный звук раскалывает тишину, заставляя моё сердце замереть.
Я оборачиваюсь и вижу, как с её мягких, нежных губ срывается тихий, звенящий смешок.
Ещё одно напряжённое мгновение тишины и весь двор взрывается громким хохотом. Распорядитель устало сжимает переносицу.
Но король не смеётся. Он пристально наблюдает за мной, и в его ледяных глазах появляется расчётливый блеск.
Я снова смотрю на принцессу. Одной рукой она прикрывает рот, над её пальцами сияют тёмные глаза, а плечи дрожат от попыток сдержать смех. Какой же это прекрасный звук, словно настоящий звон колокольчиков, а не глухое бряцание бубенцов на моём колпаке. Тёплый. Растерянный. Живой. И весь двор снова затихает лишь затем, чтобы слушать его, словно впервые услышал смех ангела.
Принцесса Серавин смеётся надо мной, над грязью на моих сапогах и моей окончательно растоптанной гордостью, и этим смехом исцеляет что-то сломанное у меня внутри.
Чтобы попасть в этот зал, я отдал своего ангела. А этот зал даровал мне нового.
Король резко подаётся вперёд на троне, и его улыбка становится такой широкой, что искажает красивые черты лица.
— Его, — говорит король, ткнув в меня пальцем.