Страница 39 из 80
Придворные ликуют, подбадривая своего короля, пока Алдрик шагает ко мне прежде, чем я вообще успеваю понять, что происходит. Его ладонь смыкается вокруг моего запястья, грубые пальцы крепко сжимаются, и он выдергивает меня из кресла в свои объятия.
— Милорд… — мой протест обрывается на полуслове.
— Улыбнись мне, любовь моя, — резко шепчет Алдрик мне в волосы. — Твой шутовской король смотрит.
В животе всё переворачивается от подступившего ужаса. Я заставляю свои губы растянуться в фальшивой улыбке, и когда Алдрик слегка отстраняется, глядя сверху вниз в моё лицо, его рот кривится в неодобрении.
Придворные расступаются перед нами. Менестрели затягивают песню — слишком быструю для чинного придворного танца, грубую и бьющую по ушам. Алдрик притягивает меня ближе, жестко прижимаясь своей подтянутой грудью к моей. Одна его ладонь ложится на мою поясницу, другая собственнически распластывается по бедру, и он начинает двигаться. Непристойно. Его нога протискивается между моими бёдрами через разрез алой юбки. Ладонь на бедре сползает ниже, очерчивая изгиб, и крепко сжимает его. Он кружит меня и прижимает спиной к своей груди, его рука перехватывает меня поперек ключиц, а губы опускаются к моему уху.
— Ты будешь танцевать для него, Серавин, — бормочет он скрежещущим тоном, и мой взгляд резко переводится на Рена, на его сжатую челюсть и сузившиеся, потемневшие глаза. — Ты будешь танцевать для своего шута так, как танцуют тренмерские женщины, хм? Так, как, по слухам, они поклоняются своей тёмной богине в ваших маленьких храмах — покачивая своими маленькими бёдрами и наступая маленькими голыми ступнями на алтарь. — Он разворачивает меня лицом к себе. — Покажи ему. Покажи нам всем, как ты поклоняешься.
— Алдрик, пожалуйста…
Его ладонь слабо обхватывает моё горло.
— Подари мне настоящую улыбку, Серавин.
— Нет, — цежу я сквозь зубы, отказывая ему, даже когда его пальцы в перстнях сжимаются ровно настолько, чтобы перекрыть мой следующий вдох.
Даже под прицелом взглядов всего двора я высоко держу подбородок, не позволяя уголкам губ дрогнуть ни на йоту. Алдрик впивается зубами в свою нижнюю губу, его разгорячённый взгляд пожирает меня.
— О, какой огонь пылает в нашей королеве. Такой горячий… Ах, сгореть бы от твоего прикосновения, принцесса. Шут мог бы об этом только мечтать.
Он кружит меня, отпуская, а затем снова притягивает вплотную, его ладонь вновь находит моё бедро, широко разведя пальцы. Он смеётся мне в шею — достаточно громко, чтобы услышали первые ряды.
— Друзья мои! — выкрикивает он через моё плечо, не убирая с меня руки и ни на миг не прекращая порочное, медленное движение своего бедра между моих ног. С этого ракурса я не вижу Рена, но буквально кожей чувствую его тяжелый взгляд. — А знали ли вы, что женщины Тренмера поклоняются богине похоти? Да, их учат потакать своим желаниям. И мне из надёжных источников известно, что дочери Тернового Двора готовы трахаться с мужчиной под лунным светом, прямо в дикой глуши. Трахаться так, что он будет выть на луну.
Придворные разражаются насмешливым воем. Я чувствую, как пульс отдаётся в зубах, ярость закипает под кожей.
— Конечно, конечно, наша принцесса — великое исключение. — Алдрик снова кружит меня, его рука скользит от бедра вверх вдоль рёбер, и его костяшки сквозь шёлк задевают мою грудь. — Чиста как снег. Запечатана, точно винная бочка. Ведь так, любовь моя?
Я молчу. Его хватка на моей талии сжимается крепче, слова вырываются сквозь стиснутые зубы.
— Ведь так, Серавин.
Я сглатываю.
— Да, милорд.
Его улыбка полна жестокости.
— Вот моя хорошая девочка.
Он снова кружит меня, и я перехватываю взгляд Рена. Он поднялся со своего места. Теперь он стоит, корона сидит на его голове набекрень, а глаза пылают злобой. Я изо всех сил стараюсь едва заметно качнуть головой, предостерегая его.
Нет, ничего не делай.
Он не должен реагировать, не должен показывать двору, королю ни капли гнева из-за того, как со мной обращаются. Взгляд Рена прикован к Алдрику, пока рука короля блуждает по моим рёбрам. Рен остаётся совершенно неподвижным, сохраняя пустое, терпеливое спокойствие. Точно волк перед прыжком. Алдрик снова прижимает меня к себе. Его дыхание обжигает ухо.
— Я хочу, чтобы ты запомнила этот танец, моя невеста, — шепчет он. — Потому что в нашу первую брачную ночь тебе понадобится хотя бы одно воспоминание о моём нежном обращении, за которое можно будет уцепиться, — тыльные стороны его костяшек проводят по моей челюсти, — чтобы сравнивать с ним мои прикосновения. Ведь в ту ночь я заявлю такие права на твоё тело, что ты будешь чувствовать это ещё несколько недель.
Он прикусывает мочку моего уха достаточно сильно, чтобы причинить лёгкую боль, а затем с театральным жестом отпускает меня.
Зал ревёт. Менестрели с грохотом обрывают свою мелодию. Алдрик склоняется в глубоком, театральном поклоне. Затем он поворачивается и кланяется мнимому королю, посылая ему подмигивание.
— Надеюсь, вам понравилось представление, мнимый король.
Рен снова сидит в кресле, на его челюсти ходят желваки. Он заставляет себя выдавить ленивую улыбку и одобряюще кивает королю.
— Я доволен, Ваше Величество.
Алдрик поворачивается к шуту спиной, посчитав свою цель достигнутой, и переводит внимание на кукольную сцену, которую выкатывают на середину зала.
— А теперь, — громогласно объявляет он, — потеха для нашего Лорда Беспорядка. Да начнётся представление!
Факелы вдоль стен гаснут один за другим, погружая сцену во тьму перед началом постановки. Большой зал тонет в дыму и полумраке, освещаемый лишь мерцающими свечами на высоком столе.
Внимание придворных переключается на импровизированные подмостки, и танец унижения быстро забывается.
Алдрик оставляет меня, одну и потрясённую, стоять посреди перемещающейся толпы. Я чувствую, как Рен пытается отыскать меня. Я обхватываю себя руками за талию и, помедлив мгновение, наконец поднимаю глаза, чтобы встретиться с ним взглядом.
И чистая, первобытная ярость, с которой я сталкиваюсь, перехватывает мне дыхание.
Никто из нас не двигается. Мы молча смотрим друг на друга, пока зал взрывается буйным хохотом. Пьеса началась.