Голод

На кухне я оставил дверь приоткрытой ровно настолько, чтобы линия прихожей оставалась в поле моего бокового зрения, создавая иллюзию контроля над пространством. Электрического света я не включал, довольствуясь бледной, мертвенной полосой, падавшей узким лучом из окна на кухонный стол. Этого скудного освещения хватало, чтобы различать контуры пластиковой бутылки, ножа, консервной банки и эмалированной кружки. Щит я прислонил к стене с осторожностью минера, трубу уложил рядом. Ладони я инстинктивно вытер о штаны, хотя, по правде говоря, вытирать было нечего — пот и грязь, стали частью кожи. Сев за стол и положив локти на клеёнку, я принудил своё дыхание стать глубоким и размеренным, зная, что короткие, рваные вдохи лишь усиливают страх, тогда как длинные насыщают мозг кислородом, возвращая способность мыслить.

Даша застыла у порога, будто перед ней пролегла невидимая, непреодолимая черта, отделяющая зону опасности от временного убежища. Она судорожно сжимала бутылку обеими руками, прижимая её к груди, и тонкий пластик под её побелевшими пальцами издавал предательский, слишком громкий хруст. Девушка смотрела на меня с пугающей отрешённостью, с какой обычно смотрят на неодушевлённый предмет, от которого всецело зависит наступление завтрашнего дня. Не говоря ни слова, я поднял руку, указал на табурет, а затем перевёл палец на пол рядом с ним, давая понять, что садиться нужно бесшумно, амортизируя вес телом.

— Сядь сюда — произнёс я. — Дыши через нос и держи плечи опущенными, так будет легче.

Даша послушно опустилась на предложенный стул, повинуясь, но плечи её продолжали мелко дрожать, выдавая внутренний озноб. Глаза, покрасневшие от напряжения, оставались сухими, напоминая взгляд человека, выплакавшего всё горе одним рывком и теперь существующего на выжженных остатках эмоций.

Свинтив крышку со своей бутылки, я налил в кружку совсем немного воды — два скупых глотка, не более, — и пододвинул её по столешнице к Даше, словно подавал горькое лекарство.

— Пей маленькими глотками, смачивая язык. Держи воду во рту, согревай, потом глотай.

Она обхватила кружку обеими ладонями, будто пытаясь согреться о холодную эмаль. Первый глоток пошёл резким спазмом, она поперхнулась и мгновенно зажала рот ладонью, подавляя кашель в зародыше, чтобы звук не вылетел в прихожую. Я вскинул руку, останавливая её панику ещё до того, как она успела вскочить на ноги.

— Сиди спокойно. Воздух вбирай носом, медленно. Глотай аккуратно. Я же сказал, грей воду.

Кивнув, она сделала второй глоток, в точности следуя моей инструкции, и, когда вода исчезла в пересохшем горле, по испуганному лицу прошла едва уловимая волна облегчения. Именно в этот момент стук за входной дверью изменился, став реже и тяжелее. Кто-то снаружи, видимо, оставив попытки выбить полотно, начал методично проверять на прочность дверной короб.

Поднявшись бесшумно, я подошёл к входной двери и приложил раскрытую ладонь к вибрирующему металлу, чувствуя, как удар отдаётся в кончиках пальцев. Толчок, томительная пауза, шорох, сиплый выдох. Они никуда не ушли, они оставались у порога, а я с кристальной ясностью осознал, что выиграл сейчас не жизнь, а всего лишь жалкую минуту отсрочки.

Вернувшись к столу, взялся за банку тушёнки, и нож, вспарывая жесть, издал тихий, скрежещущий звук. Густой, жирный запах мяса ударил в пустой желудок и в голову, вызывая обильное слюноотделение и тянущую боль под рёбрами — тело, вопреки ужасу, заявляло о своих правах на существование. Положив на снятую крышку пару ложек содержимого, я протянул импровизированную тарелку Даше.

— Ешь сейчас. Жуй долго, перетирая в кашу. Глотай спокойно.

Взяв крышку, она замерла, и взгляд её начал метаться между мной и дверью в прихожую, выдавая работу искалеченной логики, согласно которой право на еду нужно было заслужить или оплатить кровью. Наконец, она отправила кусок мяса в рот и начала механически жевать, но каждый глоток давался ей с видимым усилием, словно гортань сжималась, отказываясь пропускать пищу.

— Я думала, мы закончимся там, прямо в подъезде, — прошептала она, наконец проглотив комок. — Я видела, как они...

Похоже, что Даше необходимо было облечь пережитый кошмар в слова, чтобы выдохнуть его из себя, освободить место для новой реальности. Я слушал её, удерживая в голове неоспоримый факт — эта симпатичная и насмерть перепуганная девушка жива лишь потому, что я совершал правильные движения, а она, несмотря на панику, сумела отпереть замки и потом захлопнуть дверь.

— Ты испугалась до животного состояния, — ответил я, глядя прямо в её расширенные зрачки. — Страх у тебя громкий, истеричный. Я буду учить тебя делать его тихим, незаметным.

Она моргнула, словно от пощёчины, и опустила глаза в жестяную крышку с остатками жира.

— Прости, что я нашумела, — выдавила она, судорожно сглотнув. — Я пыталась сдержаться, честно. У меня просто внутри что-то... Как обрывается и не могу думать.

Слова у неё закончились, продолжения фразы не нашлось в этой симпатичной головке, и к горлу снова подступили непрошеные слёзы.

— Ешь и дыши ровнее. Извинения оставим на потом...

Она кивнула, проглотив последний кусок, и, когда жестяная крышка опустела, протянула её мне с дисциплинированностью больничного пациента, сдающего посуду после обеда. Приняв этот импровизированный поднос, я опустил его в раковину, где, составив компанию моей кружке и ложке, грязная жесть звякнула, нарушив кухонную тишину. Именно в этот момент дверь в прихожей отозвалась одним ленивым, тяжёлым толчком, словно огромное животное, переминаясь во сне, навалилось боком на преграду. Не говоря ни слова, я поднял указательный палец и властным жестом указал Даше вниз, требуя тишины. Она замерла мгновенно, превратившись в слух, будто этот рефлекс уже въелся в её подкорку, став новой, уродливой привычкой.

Я сел напротив, вглядываясь в её лицо с холодным, фокусирующим вниманием, с каким механик осматривает давший сбой узел.

— Я перегнул с грубостью, — наконец произнёс я, понизив голос до едва слышного шелеста.

Слова всё равно падали тяжело как камнями, но я выбрал этот тон сознательно, ибо он работает быстрее уговоров, загоняя панику в жёсткие рамки дисциплины.

Даша подняла на меня воспалённые глаза, ожидая продолжения, словно приговора.

— Я понимаю тебя, — добавил я, стараясь смягчить интонацию. — Твой испуг естественен, это нормальная реакция живого человека. Но крик в этих стенах работает как приманка.