Голод

Вот он, внешний фактор.

Шум будит не только людей, но и то, что прячется в тени, что ждёт своего часа, что питается страхом и нерешительностью.

— Я понял, — сказал я и поймал себя на том, что снова говорю слишком «человечески», будто вокруг нормальная жизнь. Пришлось собраться. — Даша, слушай меня внимательно. Я сейчас отойду, начну готовиться. Ты веди себя тихо. Воду береги. Еду береги.

Я сделал короткую паузу, чтобы она не проглотила инструкцию на нервяке, как таблетку без воды.

— И если что, сделай один короткий стук по батарее. Потом пауза. Потом два. Это будет «я жива, но опасно». Если три подряд — «мне конец». Поняла?

— Поняла, — ответила она сразу, без колебаний. И тихо добавила, будто проверяла, как на вкус звучит чужое имя: — Спасибо… Артём.

От моего имени в её голосе стало теплее. Словно она руками держалась не за дверную ручку, а за простую вещь: там есть человек. Живой. Говорящий. Готовящий план.

Я вернулся в комнату, закрыл за собой дверь на цепочку и на замок — как будто замки могут закрыть звук, как будто металл и дерево могут удержать то, что уже просочилось внутрь: страх, неуверенность, тяжесть ответственности за чужую жизнь.

На кухне было тихо. Мышь, видимо, взяла тайм‑аут — ушла в свои мышиные дела, оставив меня наедине с мыслями. Даже обидно. Ведь я уже почти привык к тому, что у меня есть слушатель, пусть и хвостатый.

Я посмотрел на банки, что казались трофеями, доказательством моей силы и воли. Сейчас они выглядели иначе. Впервые я увидел в них не «у меня будет завтра», а «у нас будет завтра». И сразу стало неприятно.

Потому что «у нас» требует расчёта, а не надежды. «У нас» — это не просто выжить самому. Это — делить, планировать, рисковать и отвечать.

Присел у трофеев, перебрал их по‑новому, словно впервые видел. Стекло. Жесть. Паштет. Тушёнка, которую я уже открыл, ушла наполовину — тогда это было «я заслужил». Сейчас это было «я уже потратил». Банки из гаража не бесконечные. И я реально не выгреб всё — потому что боялся задержаться лишнюю минуту, потому что каждый лишний миг там мог стоить жизни

Значит, если я хочу вытащить Дашу, мне нужна еда не «на сегодня». Мне нужен запас. Не скромный, не «чтобы протянуть», а такой, чтобы хватило на двоих. Чтобы не считать каждую крошку. Чтобы не смотреть друг на друга с вопросом в глазах: «Кому сегодня меньше?»

Я поднялся, прошёл в коридор, открыл шкаф, где валялись старые спортивные вещи. Кикбоксинг был как другая жизнь — яркая, чёткая, с расписанием, с тренером, с партнёрами. Там каждую неделю есть план и цель. Да это простые задачи: не сдохнуть на дорожке, не пропустить в корпус, научиться вставать после удара и улыбаться, как будто это всё игра.

Потом родители пропали в горах — и все планы и задачи рассеялись, как пар изо рта на морозе. Я просто ушёл и закрылся в квартире. Денег от лавки хватало, чтобы ничего не делать и вести скромную жизнь, чтобы забыть, что такое «надо».

Теперь лавка осталась в прошлом. И тренер. И кикбоксинг. В прошлом осталась и уверенность, что я могу позволить себе полежать, подумать, подождать.

Ждать больше нельзя. Сейчас — либо делать, либо погибать.

Достал бинты, перчатки, старую капу. Капа была смешной — пожелтевшая, с царапинами. Покрутил её в руках, провёл пальцем по вмятинам и поймал себя на идиотской мысли: «Сколько зубов она мне сэкономила». Потом положил обратно. Не время играть в бойца.

Надо начинать выживать.

Отодвинул стол, освободил место в комнате — небольшое, но достаточное, чтобы вспомнить, кто я. Сделал первое, что вспомнил — стойку. Левая нога вперёд, колено мягкое, плечи расслаблены. Тело всё вспомнило за секунду.

Сделал пару «пустых» джебов в воздух. Руки потяжелели сразу. Две недели без движения, плюс стресс, плюс еда в режиме «чтобы не умереть» давали о себе знать. Организм стал ленивым и сонным из-за условий. Тело начало экономить силы, потому что каждая калория теперь на счету.

— Ладно, — сказал я себе, глядя на своё отражение в тёмном стекле зеркала. — Значит, будем возвращать форму.

Не стал устраивать цирк из «две тысячи прыжков». Во‑первых, я не в манге, где герой после недели лежания на диване вдруг становится сверхчеловеком. Во‑вторых, шуметь — это позвать к себе всё, что за дверью спит и ждёт. Лучше пусть бродят хаотично, чем соберутся толпой у моей двери.

Сделал отжимания. Двадцать. На двадцать первом руки затряслись, мышцы загорелись от непривычной нагрузки — от того, что я требовал от них больше, чем они привыкли давать. Сделал ещё пять — просто потому, что упрямство было единственным, что осталось от меня прежнего. Упрямство, воля, желание не сдаваться.

Сел. Выдохнул.

В горле сразу пересохло, а ведь это только начало. Отпил воды маленьким глотком, как будто это лекарство. Потом чутко прислушался. В подъезде было тихо. Ритмичный стук сверху исчез. Даша все поняла. Притихла.

Умница.

Твари тоже угомонились, ну или сделали вид, что угомонились. Тихо совсем не значит, что безопасно. Тихо иногда значит, что они просто ближе, чем ты думаешь.

Пошёл в кладовку. Там лежали инструменты отца: молоток, гвозди, старый ящик, который я не открывал годами. Не потому что не хотел — потому что «потом». Теперь «потом» закончилось. Теперь есть только «сейчас» и «надо».

Открыл ящик — пыль взлетела в воздух, заиграла в лучах света, пробивающегося сквозь щель в занавеске. Внутри — ржавые гвозди, обломки проволоки, куски дерева, забытые детали чего‑то, что когда‑то имело смысл. Я перебирал их, ощупывал, оценивал: что пригодится, что можно использовать, что может стать оружием или защитой.

В голове уже начал складываться корявый план действий — он не был идеальным и безопасным, но хотя бы каким-то. План, который давал мне цель. План, который превращал «я» в «мы».

У отца всё всегда было продумано до мелочей. Если он собирался в горы — брал только то, что гарантированно сработает в экстремальных условиях. Если мастерил что‑то — крепил так, чтобы конструкция выдержала любые нагрузки. В его мире не существовало «авось» и «как‑нибудь».

Всё должно было работать. Всегда.

Я достал трубу — не идеальную, но достаточно ровную. Полтора метра длиной. Приложил к стене, прикинул габариты. В лестничном пролёте с такой можно держать дистанцию, не подпуская противника вплотную. А если придётся обороняться через щель приоткрытой двери — наконечник позволит работать точечно, бить по голове, не рискуя впустить заражённого внутрь.

Но для начала нужен наконечник.