Голод

В комнате сразу стало холоднее, что заставило вздрогнуть. Банки так и стояли на полу ровной батареей, как доказательство, что поход в гараж был не сном, не бредом измученного сознания. Телефон лежал рядом, экран потух — Лера молчала. И вообще мир молчал. А у меня в моём мёртвом подъезде кто‑то стучал. Это не был заражённый. В звуках от батареи была система.

Тук.

Пауза.

Тук‑тук.

Пауза длиннее.

Тук.

Я встал, взял для уверенности ледоруб. Рука должна держать что‑то тяжёлое, когда ты идёшь к двери. Ледоруб был холодным и твёрдым. Им легко раскроить череп. А ещё он был настоящим — в отличие от многих вещей, потерявших смысл в новом мире.

Я подошёл к входной двери, приложил к ней ухо. Сразу почувствовал вонь подъезда, просачивавшуюся через щели. Вдохнул его и тут же пожалел, что вообще встал с дивана. Лёгкие сжались, горло перехватило.

Тук.

Сухой и короткий звук. В голове, воспалённой бессонницей и вечным ожиданием, тотчас закружился, заплясал рой мыслей, жалящих и беспокойных: «Кто это? Зачем?» Но ответов не было.

Тук.

Это было невыносимо. Тишина — единственный союзник — рушилась от этого звука. Нервы, натянутые, как струны на рассохшейся скрипке, не выдержали.

Сам не заметил, как губы мои шевельнулись, и я выдохнул в спертый воздух прихожей:

— Эй...

Тук.

Потом — пауза. Тишина сгустилась, стала вязкой, как кисель.

Тело уже действовало быстрее рассудка, подчиняясь какому-то древнему, безотчётному импульсу, желанию разорвать неопределённость, даже если ценой станет жизнь.

Я перехватил ледоруб. Потому что рукоять уже стала влажной от пота. Пальцы левой руки нащупали замок. Щелчок и я распахнул дверь.

Шаг. Полшага.

Я вышел за порог, в сумеречное пространство подъезда. Мне нужно было, чтобы голос ушёл вверх, в колодец лестничных пролётов. Набрал в грудь воздуха и громко крикнул, вложив в этот звук всё накопившееся напряжение:

— ЭЙ! КТО ТАМ?!

Голос, искажённый эхом, отскочил от облупленных стен, ударился о перила и рванул вверх, подобно камню, брошенному рукой безумца в глубокий колодец. Он пролетел сквозь этажи, нарушая негласный закон безмолвия.

На мгновение, на одну секунду, которая показалась мне вечностью, стало тихо. Так тихо, что я услышал, как кровь стучит в ушах, отсчитывая удары сердца.

А потом подъезд ответил.

Сверху, с пятого или, быть может, с четвёртого этажа — сразу и не разобрать в этой акустической каше — сорвались шаги. И это были не те шаги, к которым я, к ужасу своему, уже успел привыкнуть. Кто-то пробежал.

Рваный, тяжёлый, с перебоями, грохочущий бег. Я не стал ждать, чтобы увидеть, кто или что рождает этот звук. Инстинкт самосохранения наконец-то проснулся и взвыл.

Я рванулся назад, в спасительное чрево квартиры. Прикрыл дверь чтобы закрыть её сразу при любой опасности.

Шаги остановились. Пауза затянулась. Я стоял, прижавшись к двери, не дыша, и успел тысячу раз проклясть свой язык, свою глупость, тот момент, когда я решил открыть рот. Я сам нарушил хрупкое равновесие и позвал смерть в гости. А потом сверху, приглушённо расстоянием и стенами, но совершенно отчётливо, раздался голос.

— Я ТУТ! Я ЖИВАЯ!

Женский голос. Надтреснутый такой и бесконечно уставший. В нём не было паники — будто вся паника выгорела в ней ещё неделю назад, оставив только голую, упрямую констатацию факта. Будто она заявляла это не мне, и не тем, кто бежал, а всему миру, в качестве оправдания своего существования.

И сразу следом — звук. Резкий, сухой удар металла о металл. Захлопнулась дверь. Там, наверху. Будто выстрел.