Латтанский трон

Глава XI

Когда дверь, наконец, открылась и поток тусклого света ударил мне в лицо, я не смогла даже поднять голову. Только ощутила, как затылок ударился о камень. Меня схватили под руки и поволокли. Молча. Как мешок. Но в тот момент мне было все равно.

Меня посадили на что-то мягкое. Я разлепила веки.

Свет. Все-таки не ослепла. Яркий, но мягкий. Масляные лампы. Триклиний. Подо мной – мягкая подушка с вышитыми на ней птицами. Передо мной – стол, а на нем гидрия.

Я даже не задумалась о том, что содержимое могло быть отравлено. Я вцепилась в него и опрокинула, вливая жидкость в иссохший рот. Вода потекла по подбородку, заливая грудь. Шея была мокрой, но я продолжала пить глоток за глотком, задыхаясь, захлебываясь. Только когда гидрия опустела, я смогла перевести дух.

Я откинулась назад, к горлу подступила тошнота, внутри все равно растекалось блаженство. Я впервые за.. за сколько? за сколько-то времени снова ощутила себя живым существом.

Я медленно подняла голову. По комнате ходили двое мужчин в легионерской форме. Один поставил новую гидрию. Второй молча выложил на стол еду. Без капли заботы или жалости.

— Ешь. Придет рабыня, оденет тебя, – произнес второй, и мужчины вышли, не глядя на меня.

Я моргнула. Что происходит? Может, это тоже безумный сон?

Я смотрела на еду: яйца с рутовым листом, курица в апициевом соусе, финики, фаршированные орехами, паста из зеленых оливок – мамино любимое блюдо. И мульсум – сладкое вино, тягучее, как мед.

Я ела все руками, как варвар. Проглатывала не прожевывая. Я не могла остановиться. Я ела и пила, пока живот не раздулся до боли. Лишь тогда позволила себе снова откинуться назад.

Я лежала на мягком ложе, не шевелясь, и смотрела в потолок. Под спиной – мягкий матрас, устланный латтанским пурпуром, под щекой – вышитая подушка. Пальцы и рот были испачканы в масле, а в воздухе стоял тяжелый аромат меда и вина.

Голова гудела, тело было измотано, как будто я бежала из самого Марафона. Я смотрела, как свет от ламп, поставленных в нишах, скользит по расписному потолку. Кассетоны над головой, инкрустированные слоновой костью и золотом, изображали миф о Тарпее. Все казалось одновременно знакомым и чужим, как сон, где узнаешь дом, в котором никогда не жила.

Откуда-то доносился плеск воды – или от внутреннего бассейна, или из фонтана в атрии. Я лежала и старалась дышать ровно, будто от этого зависела моя жизнь, но в глубине души я понимала, что уже давно за нее не отвечаю.

Дверь тихо открылась.

Я медленно села. В проеме появилась Теренция. Ткань ее синей туники колыхалась от легкого сквозняка, волосы были аккуратно закручены в сложный пучок. Я подскочила и подбежала к ней. Она обняла меня, как старшая сестра, крепко прижав к груди. От нее пахло мылом с гранатовыми нотками. Как всегда. Ее сердце колотилось часто, слишком часто, будто оно было запертой голубкой в клетке, которую вот-вот принесут в жертву Венере. Мы молчали. Не потому что нечего было сказать – потому что все внутри стягивалось в клубок и слова уже казались бессмысленными.

— Я так рада, что ты жива, – наконец прошептала она. Я сильнее сжала ее талию, впитывая в себя тепло ее рук, звук ее дыхания.

Я улыбалась впервые за долгое, слишком долгое время. Я даже не осознавала до этого момента, как сильно скучала по ней. Как скучала по простым вещам: по знакомому запаху, по ее заботе, по легкой укоризне в голосе.

— Ты хорошо выглядишь, – только и смогла вымолвить я, неловко вытирая уголки глаз.

Теренция усмехнулась.

— А тебя стоит хорошенько отмыть, – сказала она, когда ее пальцы застряли в моих спутанных, пропитанных потом и кровью волосах. – Пойдем.

Она повела меня через коридоры, выложенные вердским мрамором, с нишами, где стояли статуи героев, поэтов и философов. Свет ламп отражался в полированной штукатурке стен, а за окнами – сумерки – было то ли утро, то ли вечер, распознать было сложно. Дом казался бесконечным: переходы, арки, раздвижные панели с резьбой. В воздухе висело все то же ощущение приглушенного богатства. Так строили дома только для тех, кто знал, что власть у них в крови.

Мы вошли в тепидарий – маленькую обогреваемую комнату. Рабыня помогла мне раздеться. Я привыкла быть при Теренции нагой – она сопровождала меня в термы с самого детства. Тело мое было исцарапано, в синяках, но меня это не смущало.

Она провела меня в кальдарий, и, когда теплая вода коснулась кожи, я едва не застонала от облегчения. Рабыня начала натирать меня мягкой губкой с медом и маслом ириса. Когда она добралась до головы и коснулась затылка, я заскулила от боли.

— Тс-с, – прошептала Теренция, гладя меня по намыленному плечу. – Да, здесь.. небольшая рана.

После бани она надела на меня тонкое, дорогое, но внешне скромное латтанское платье цвета морской пены. Ткань мягко ложилась по телу, платье запахивалось на пояс с золотым шнуром. Волосы остались мокрыми.

— Времени нет, – сказала Теренция, проводя гребнем по моим выгоревшим прядям. – Слава богам, что тебе их не сбрили.

— Я очень сопротивлялась, – ответила я и слабо улыбнулась.

Внезапно дверь распахнулась.

Вошли двое преторианцев – те же, что провожали меня в триклиний. Их лица были каменными. Наплечники отливали бронзой, за поясами поблескивали гладиусы.

— Пора, – сказал один из них.

Я не сдвинулась с места.

— Куда?

— Нам пора, – повторил он с нажимом.

Я окинула взглядом Теренцию – в ее глазах отражалась тревога. Я медленно встала. Мне было уже все равно, куда меня ведут. Лишь бы Джеди был жив.

Мы шли по дому. За окнами алело солнце, отбрасывая тени на фрески: фигуры на стенах будто оживали и следили за мной. Мы подошли к двери, вырезанной из ясеня, украшенной вставками из бронзы. Один из стражей взглянул на другого, и оба пропустили меня вперед.

Я вошла.

Большая библиотека. Пол – полированный черный мрамор, стены от пола до потолка прорежены полками с пергаментами и свитками. Запах старого папируса, сухих трав. В углу стояла бронзовая статуя Афины с копьем. Свет ламп бросал желтое мерцание на высокие своды, где в кессонах прятались позолоченные орлы. На диване, в багровой тунике, сидел отец. Читал знакомый мне свиток. Его лицо было спокойно, губы едва шевелились.

— Πάντα ῥεῖ καὶ οὐδὲν μένει, – сказал он, не оборачиваясь.

— Когда Гераклит это говорил, он не знал о твоей любви к нему, – ответила я, стоя на пороге.

Он усмехнулся, наконец повернулся ко мне. Его лицо казалось старше при таком свете.