Страница 22 из 27
– А вот это, – продолжаю, подводя её к окну, – наш сад. Там растёт дуб, который Агния успела ощупать на предмет инвестиционной пригодности. И несколько кустов, идеальных, чтобы прятать сброшенные носки. Кондрат теперь каждое утро делает обход территории – ищет пропавшие носочки дочери. Говорит, эта медитативная практика лучше, чем йога.
– Как… практично, – цедит «аристократка» в первом поколении.
– О, это ещё что! – не сдаюсь я. – Перед вами сердце нашего операционного штаба – пеленальный столик. Такой же есть в кабинете Кондрата. Дочь обожает места, где пахнет папой. Обратите внимание на стратегические запасы влажных салфеток и тактическое расположение кремов под рукой. Кондрат лично разрабатывал эту схему. Говорит, эффективность повысилась на сорок процентов. Ваш сын – гений логистики, Ирина Олеговна. Вы должны им гордиться!
Мы возвращаемся в столовую. Кондрат стоит с Агнией на руках, она мирно посапывает у него на плече. Он смотрит на нас, и в его глазах я вижу не страх, а гордость за нас. За маленький мирок, который мы построили здесь, вопреки всему.
Ирина Олеговна останавливается в дверях и долго смотрит на них. На сына, настолько непривычного, но такого… настоящего. И на внучку, которую видит впервые.
– Ну, что ж…– выдавливает она, наконец, и в голосе трещит лёд. Всего одна трещинка. – Похоже, ты нашёл себе… новое поле для деятельности, сын.
– Самое важное, мама, – тихо отвечает он. – Самое важное из всех.
Она медленно подходит к нему, смотрит на спящее личико Агнии. Протягивает один длинный, идеально ухоженный палец и очень осторожно, явно боясь, дотрагивается до крошечной ручки.
– У неё… твои уши, Кондрат, – произносит чуть слышно. Нелепая фраза звучит как самое большое признание, на которое она сейчас способна.
– И его упрямство, – не удерживаюсь я. – Уже проявляется. Когда не хочет есть кабачок, так упрямится, что вся кухня в пюре. Прямо в деда, я слышала.
Ирина Олеговна поднимает на меня взгляд. И вдруг, уголки её губ вздрагивают. Почти незаметно.
– Да, – говорит она. – В этом я не сомневаюсь.
Она поворачивается, берет свой бокал со стойки и отпивает большой глоток. Властный взгляд падает на настенные часы.
– Мне пора. У меня запланирован благотворительный аукцион… – Она направляется в холл к выходу, затем оборачивается: – Кондрат. Наведи порядок в делах. Представишь меня официально, когда будешь готов. По всем правилам.
И выходит. Дверь закрывается за ней с тихим щелчком. Можно выдохнуть.
Мы с Кондратом остаёмся одни в тишине, нарушаемой ровным дыханием Агнии. Он смотрит на меня. Я смотрю на него.
– Ну? – произношу наконец. – Как я? Выдержала экзамен?
Он медленно улыбается. Редкая, искренняя улыбка доходит до глаз.
– Ты была великолепна. Я думал, она сейчас или умрёт от апоплексического удара, или усыновит тебя вместо меня.
– Не такая уж она и страшная, – пожимаю плечами, подходя ближе. – Просто её мир состоял из глянцевых обложек. А мы в него ворвались с нашими мятыми ползунками и кабачковым пюре. Ей потребуется время, чтобы прийти в себя.
– Ты защищала меня, – выдаёт он неожиданно серьёзно. – Там, в саду. Ты выставила это всё так, как будто я не жертва обстоятельств, а… главный архитектор этого безумия.
– А разве нет? – поднимаю на него бровь. – Это твой дом. Твоя дочь. Твой выбор – быть здесь с нами. Так что да, архитектор. Может, и не главный, но уж точно соинвестор.
Он смотрит на меня. В голубых глазах появляется выражение, от которого подкашиваются ноги. Взгляд, в котором есть уважение, благодарность и то, от чего становится тепло в груди и очень-очень страшно.
– Соинвесторы, – с хрипотцой тянет он, остановив взгляд на моих губах. – Мне нравится это слово. Оно гораздо лучше, чем «пленники», верно?
– О, да, – улыбаюсь я. – И дивиденды, уверена, будут выше.
Мы стоим в тишине, среди следов от пюре и игрушек, и слушаем, как дышит наше самое большое и рискованное совместное предприятие.
И, конечно, оно того стоит.