Страница 37 из 98
— Если ты ошиблась, — говорит он наконец, и голос садится, — я тебе этого не прощу.
— Если я ошиблась, ваша милость, я первая буду рада. — Голос у меня тоже не тот. — Ханна ко мне добра. Она единственная в том доме сказала мне доброе слово. Думаете, мне легко писать её имя?
Он поднимает на меня глаза, и что-то в них меняется — не смягчается, а будто трескается лёд.
— Как проверить.
Я объясняю. Мы пустим слух — только для Ханны, для неё одной. Что настоящие книги дома Хартвудов, те, за которыми охотится Скейн, спрятаны в столице у надёжного человека и будут предъявлены на суде. Место назовём ложное. Если Ханна чиста — ничего не случится. Если нет — Скейн пришлёт людей туда, где книг нет. И тогда мы возьмём его руку на пустом месте, не потеряв ни книг, ни Юста.
— Ты используешь мои же книги как приманку, — говорит Дамиан.
— Ложное место, ваша милость. Настоящие книги знает только Юст, и он молчит. Я рискую не книгами. Я рискую тем, что вы возненавидите меня, если Ханна пойдёт к Скейну. — Я собираю бумаги. — Но это дешевле, чем если она и дальше будет писать ему под руку, а вы будете думать, что в доме уже чисто.
Он соглашается. Молча, одним кивком, как соглашаются на операцию, которая либо вылечит, либо убьёт.
Слух я роняю на другой день — при Ханне, будто в разговоре с Дамианом, вполголоса, так, чтобы она услышала, разливая нам горячее. Что книги в столице, у стряпчего, на такой-то улице, и предъявим мы их на суде, и тогда вдове с её печатью конец. Ханна не вздрагивает, не меняется в лице. Ставит миски, подливает, желает доброй ночи и уходит, шаркая, — старая, согнутая, добрая.
Я почти надеюсь, что ошиблась.
На третью ночь человек Дамиана, посаженный караулить у той ложной улицы, приносит весть. К дому стряпчего, где нет и не было никаких книг, приходили. Двое, тихо, под утро. Осмотрели, попробовали замок, ушли ни с чем. А послал их — караульный проследил до самой конторы — торговый дом Кальбеков.
Кальбеки. Скейн.
Я стою с этой вестью в руках и не чувствую никакого торжества. Только тяжесть. Где-то в комнате рядом Дамиан сейчас узнаёт то же, что и я: старуха, что вынесла его ребёнком не из огня, так из пустого дома, что кормила его горячим, когда сбежали все, — все эти годы держала руку Скейна на его горле. И скармливала этой руке каждый его шаг.
Дверь открывается. Дамиан стоит на пороге, и лицо у него такое, какого я ещё не видела. Не ярость. Не лёд. Что-то куда хуже.
— Она сейчас понесла это дальше, — говорит он глухо. — Мой человек её ведёт. Пойдём. Ты была права. И, Талия… — Он смотрит на меня, и в глазах у него стоит то, что он не умеет сказать словами. — Я обещал не простить, если ты ошиблась. Про то, что делать, если ты права, я не подумал.
Я иду за ним в темноту, и на душе у меня пусто и холодно.
Так падают последние стены. Сначала Виго, что вынес его из огня. Теперь Ханна, что вынянчила. Скейн отнимал у Дамиана не только дом и деньги. Он двадцать лет по одному отбирал у него всех, кому тот мог верить, — чтобы в нужный день дракон остался совсем один и его можно было взять голыми руками.
Одного Скейн не досчитал. Рядом с драконом теперь стою я. А меня в его книгах давно уже нет.