Можжевельник и шип

Глава 2

Солнечные блики упали мне на лицо, как сухие листья. Я подскочила на кровати аккурат в тот момент, когда по половицам застучали коготки чудовища. Оно выскочило из-под моей кровати и шмыгнуло в коридор – только мелькнул кончик шипастого хвоста.

Часы пробили семь. Я выпуталась из покрывал. Из кудрей вывалилась пшеничная соломинка. Сквозь решетку окна проникали лучи света, озаряя тонкую серую пленку, закрывавшую зеркало, туалетный столик и матушкин гребень на нем. В воздухе танцевали пылинки. Розовые туфельки высовывали носы из неплотно закрытых дверей гардероба, как слепые котята, на каблуках налипла грязь. Чуть выше проглядывал клюквенно-красный шелк, уныло болтались завязки корсета. Во мне снова встрепенулись воспоминания, перед глазами встала позолоченная грудь Севастьяна. Покраснев, я накрепко захлопнула шкаф, запирая и платье, и туфли, и все прочие улики, способные рассказать, чем мы занимались вчера ночью.

На то, чтобы подать батюшке завтрак, у меня оставалось полчаса – куда меньше обычного. Я слишком долго спала, погруженная в сны об Иване и царевне. Я даже не осмелилась поместить себя на ее место – только смотрела, как они кружатся и кружатся, как фигурки в музыкальной шкатулке, как Иван и царевна в моей любимой сказке из батюшкиной книги.

Натянув халат, я поспешила вниз; стук моих босых пяток отдавался глухим эхом. Заодно я проследила путь чудовища – его хвост оставил дорожку в густом ворсе ковра. Видимо, оно уже устроилось на любимом месте под можжевеловым деревом. Оно просыпалось рано, как и наши безглазые вороны. Не знаю, спал ли когда-нибудь огненный змей – его удавалось заметить только краем глаза, но стоило повернуть голову, как он тут же исчезал. Большую часть времени он напоминал черную ленту, забытую в траве. А Индрик и без Зорькиных зелий почти весь день дрых среди побегов лаванды, колышущихся от его храпа. Гоблин до сих пор торчал запертый в сарае.

Ундина наверняка проспит еще часа три как минимум: по воскресеньям к нам клиенты не приходили. Зорька обычно просыпалась от недовольных батюшкиных криков, но не всегда спускалась вниз. Так что по утрам весь дом был в моем распоряжении – целых двадцать комнат, раскинувшихся во все стороны, как крона огромного дуба. Я могла бы пройти по ним всем с закрытыми глазами, касаясь пальцами лишь перил из красного дерева и бахромы абажуров.

Если Зорька и Ундина заведовали садом, то моей вотчиной были кухня и примыкающая к ней гостиная. Медные горшки позвякивали над моей головой, как ветряные колокольчики. Тесто для вареников я раскатала еще вчера вечером, так что оставалось лишь присыпать руки мукой и нарезать его на аккуратные ромбики. В ларе со льдом дожидался поднос с бледным, слипшимся фаршем. Не помню, когда успела сделать начинку, но, видимо, когда-то успела – на кухню не заходил никто, кроме меня и нашего шипохвостого чудовища, забегавшего поискать на столе крошки или слизнуть длинным колючим языком жир со сковороды.

Пока вареники закипали, я отрезала два толстых ломтя черного хлеба и намазала их маслом. Затем покрошила две луковки, смаргивая слезы, поджарила и высыпала к вареникам. У стены стояли три пузатых бочки с квашеной капустой; я зачерпнула из одной, заляпав маринадом рукав, и вывалила капусту на тарелку. Затем положила к вареникам сметану и налила стакан молока.

Закончив, я сунула ложку в рот. Под мягким, насыщенным вкусом сметаны и кислинкой капусты чувствовалась навязчивая терпкость лука, жаренного в масле. Я облизывала ложку до тех пор, пока не остался лишь вкус голого, чуть заржавевшего металла.

Я отнесла поднос в гостиную и поставила на стол, отделанный орехом. Четыре металлические ножки оканчивались копытцами – стол всегда напоминал мне Индрика, присевшего в траве и жадно щиплющего Зорькин шалфей. Выдохнув, я утерла со лба пот.

В этот момент люстра над головой закачалась, как ивовые ветви на ветру, а деревянные половицы заскрипели под тяжелыми батюшкиными шагами.

Он медленно спустился по лестнице, по-прежнему в халате и бархатных шлепанцах. Батюшкины руки напоминали белых пауков, костлявые пальцы крепко сжимали перила. Пояс халата обматывал худосочную талию два раза – примерно так моряки в порту приматывали паруса к мачтам, чтобы корабль не раскачивало от ветра.

Сухо чмокнув меня в лоб, батюшка уселся на диван и окинул взглядом поднос. В его взгляде читалось привычное угрюмое смирение. Мешки под глазами были такими большими и темно-синими, что могли сойти за ридикюль какой-нибудь богатой дамочки.

– Спасибо, Марленикен, – сказал он.

– Не за что, батюшка.

Он всегда так благодарил меня, что я не могла на него сердиться. Ни за те часы, что он воровал у меня, отправляя мыть тарелки и наливать уксус в бочки с капустой. Ни за то, что, в отличие от сестер, уродившихся в матушку, я видела в его лице смутное отражение собственных черт. Как минимум, такой же длинный нос с низкой переносицей и резкой горбинкой, явственно оливковый оттенок кожи и легкую раскосость бледно-карих глаз.

Поговаривали, что батюшка когда-то был красавцем, но наложенное проклятие иссушило его, сделало похожим на лубочную резьбу. Теперь в его облике улавливалось нечто нечеловеческое, а редкие улыбки выглядели неестественно, будто и впрямь были вырезаны по дереву.

– В следующий раз положи к вареникам сыру, – попросил батюшка. – И слив. У нас есть сливы?

Я напряглась. «…А еще говорят, что глаза ему кто-то вырвал и засунул вместо них сливовые косточки…»

– В смысле те черные с желтым отливом?

– Нет, конечно же нет, не дури. Ты же не дура, Марленикен. Я не собираюсь есть ядовитые ягоды, хотя они мне и не навредят. У нас ведь и синяя слива растет.

– Да, точно. – Я моргнула. – Можно варенья сварить.

– Вот я его с млинцами и поем. – Батюшка облизнул лезвие ножа.

Я пристроилась напротив, сложив руки на коленях, и наблюдала, как исчезает еда. Крошки и капли застревали у батюшки в бороде – пережитке тех давних времен, когда Совет Чародеев еще не распустили.

Всякий, кому Совет выдавал лицензию на колдовскую деятельность, получал вместе с ней новое звание и какую-то произвольно выбранную черту, отныне не позволявшую чародею скрывать свой статус. У Тетки Вийки были желтые кошачьи глаза и дополнительные веки, прикрывавшие их, словно длинные шторы. У батюшки росла пронзительно-синяя борода. Он отращивал ее подлиннее, чтобы прикрыть обвислые щеки, растянувшиеся в первые дни проклятия, – тогда он едва ли не целиком проглатывал головки сыра и буханки черствого хлеба, полагая, что сможет заглушить неутолимый голод.