Страница 6 из 12
Я скользнула взглядом по изящным, почти резным мускулам его живота и бедрам. Иван взял царевну за руку и поцеловал ее пальцы. Ее движения на его фоне казались более неуклюжими – как будто она мысленно считала шаги. А вот Севастьян двигался легко и плавно, как речной поток, словно вовсе не умел двигаться иначе.
Он поднял ногу царевны. Ее пальцы скользнули по его щеке.
Я ощутила себя невоспитанной зевакой, подглядывающей за нежным чудом, не предназначенным для чужих глаз. Примерно так же я чувствовала себя, глядя на чаек и бакланов, взлетавших с козырька под нашей крышей, – это зрелище заставляло меня стыдиться собственного тела, тяжелого и бескрылого.
Колено Ивана оказалось между бедер царевны, и я покраснела так отчаянно, что Ундина наверняка бы посмеялась надо мной, если бы повернулась. Но внимание всех сейчас было приковано к Севастьяну – он был тем маяком, что притягивал к себе взгляды.
Сколько бы там ни заплатил сестрицын ухажер за эти билеты, я бы с радостью заплатила больше – в два, нет, в три раза. Ибо впервые поняла, откуда у Зорьки с Ундиной эта безрассудная тяга покидать ночью постель и отправляться на поиски зрелищ вопреки суровым заповедям батюшки.
Мои пальцы, спрятанные в юбках, сжались в кулаки, и я не разжимала их до последнего акта, когда Иван появился уже в облике святого. Севастьян снова оказался обнаженным по пояс: всю его одежду составляли лишь тонкие чулки телесного цвета – они выглядели частью его кожи, хотя и прикрывали все необходимое. Его торс покрывала золотая краска: сверкающие потеки тянулись до самой шеи, завивались по щекам. Даже на его ресницах блестел искусственный жемчуг. Плечи укутывала мантия-крылья, и белые перья колыхались при каждом прыжке и повороте.
Я даже не представляла, как ему удается так широко раздвигать ноги, так высоко подпрыгивать, как он умудряется так быстро гасить инерцию при приземлении. Когда музыка смолкла и Севастьян вместе с царевной вышли на поклон, половина театра тут же подскочила на ноги и зашлась аплодисментами. Несколько женщин, сидевших рядом со мной, рыдали, размазывая сурьму по раскрасневшимся щекам.
– Я же говорила! – заявила Ундина, силком поднимая меня с кресла. Впрочем, она и сама слегка охрипла и подозрительно часто моргала. – Оно того стоило, согласись?
Но занавес уже опустился, скрывая Севастьяна из виду, и я ощутила себя так, словно потеряла якорь и теперь болтаюсь в море голосов без руля и ветрил. Шум давил со всех сторон, а от жара множества перегретых тел кружилась голова. Воздух казался кислым от хора возбужденных голосов, дыхание снова перехватило, будто чья-то горячая невидимая рука сдавила мне горло.
Лица смешались в одну цветную массу так, что не разобрать, где агнцы, а где козлища.
– Мне нужно идти, – кое-как выдавила я, вырывая руку из пальцев Ундины. Собственный голос показался мне глухим, словно рот накрыли мокрой тряпкой. – Мне надо выбраться отсюда.
Зорька что-то протестующе буркнула, пока я протискивалась мимо нее, но останавливаться я уже не стала. Кое-как ковыляя по красному ковру, я слышала, как шуршат шелка – зрители начали вставать с мест. Перед глазами все плыло, так что театр казался сплошным месивом сверкающих пятен, как трава под утренней росой. Каким-то невероятным, почти звериным чутьем я отыскала боковую дверь слева от сцены и выскочила наружу, жадно глотая ледяной ночной воздух.
Облегчение накатило моментально. Я прислонилась спиной к стене – по лицу струился холодный пот. Розовая ленточка, стягивавшая волосы, развязалась, и кучерявые пряди свесились на глаза. Трясущимися пальцами я кое-как убрала их назад.
По обе стороны от двери тянулся переулок – непроглядно-темный, бесконечный. Звезды над головой скрывала пелена смога, так что единственным источником света – бледно-желтого, мутного – служили окна театра. Не успела я подумать о том, что, пожалуй, стоит испугаться, как дверь за моей спиной распахнулась и оттуда вывалился кто-то еще.
Этот человек согнулся пополам, одной рукой держась за живот. Второй он оперся о стену и, отвернувшись от меня, начал кашлять и отплевываться.
– Вы в порядке? – задала я единственный вопрос, пришедший в голову. Меня саму все еще пошатывало, а внутри плескалась накопившаяся паника, но я нашла силы подойти поближе и наклонилась, заглядывая ему в лицо.
– Сударь, вам нездоровится?
Его вырвало. Желчь забрызгала брусчатку и подол моей юбки, но я была абсолютно привычна что к зрелищу, что к запаху, что к звуку рвоты, так что даже не поморщилась. Вместо этого я наклонилась еще ниже, пытаясь разглядеть в темноте лицо несчастного.
– Сударь, прошу вас, – не отставала я. – Вам нездоровится. Я не целительница, но могу позвать сестру, и…
Он вытер рот тыльной стороной ладони и поднял глаза. Свет из окон обрисовал форму его скул, и я замерла, как испуганный кролик, обнаружив, что смотрю в дымчато-синие глаза Севастьяна Резкина.
Его плечи прикрывала второпях наброшенная блуза из белого шелка, не застегнутая на груди. На коже виднелись остатки золотой краски, осыпавшейся с шеи и щек, размазанной вокруг рта. С черных волос упало маленькое белое перышко.
Я что-то пробормотала – сама толком не поняла, что именно. Мутные глаза Севастьяна смотрели прямо на меня, белки покраснели от лопнувших сосудов. Я вспомнила, как мягко и изящно он приземлялся после очередного прыжка, как облегающее трико обрисовывало рельефные ляжки, как тесно прижимались его бедра к бедрам царевны, – и тут же залилась краской.
Ресницы Севастьяна, до сих пор украшенные искусственными жемчужинками, трепетали, отбрасывая тени на резкие скулы. Кожа у него оказалась такой же бледной и чистой, как костяная рукоять матушкиного гребня, за долгие годы истершаяся об наши с сестрами руки. И от этой мысли я лишь сильнее покраснела.
Даже сейчас, обливающийся потом и воняющий рвотой, он был так красив, что глаз не оторвать.
Но прежде чем кто-нибудь из нас сумел вымолвить хоть слово, дверь снова распахнулась. Из проема выскочил еще один танцор – светловолосый, разодетый в алый костюм слуги-пламени. Он тяжело вздохнул – на холоде его дыхание казалось язычком дыма, – взглянул на Севастьяна, затем на меня и скрестил руки на груди.
– Идем, Сева, – устало позвал он. – Деркач тебя обыскался.
Севастьян выпрямился и тут же поморщился, хватаясь за бок.
– Лешка… – пробормотал он. – Спаситель мой…
Танцор снова вздохнул и, взяв его под руку, аккуратно повел к двери. Походка Севастьяна была нетвердой, и он постоянно заваливался влево.