Писатели и лжецы

Глава двадцать третья

Какое-то время мы идем молча, и я получаю возможность осмыслить открытия нескольких предшествовавших минут. Я вспоминаю маскарад Сиднея: толстовка с капюшоном, бандана, солнечные очки – и ругаю себя за то, что не узнала его тогда. Но я тем летом не обращала почти никакого внимания ни на Джину, ни на Сиднея: настолько была увлечена общением с Йеном и Аникой и написанием книги. Джина и Сидней, а с ними и Билл, Оливия и Элени, были где-то на вторых ролях в моей личной драме. В то последнее утро, подслушав разговор Аники и Йена на балконе, я с головой погрузилась в свои страдания. На рассвете я уже сидела на причале, дожидаясь яхту. Сидней, переодетый Джиной, поднялся на борт в последнюю минуту перед отплытием и сразу же спустился вниз, как будто эта псевдо-Джина знала, что ей будет плохо. Но настоящая Джина по пути на остров чувствовала себя нормально. Если бы я подумала об этом раньше, то, может быть, спустилась бы в трюм узнать, в чем дело. По крайней мере, не поддалась бы на уловку Сиднея. Вместо этого я сама спрятала заплаканные глаза за темными очками и провела все путешествие, горестно глядя на море и окружающие красоты, как одна из тех троянских женщин, которых увозили в рабство.

Бросив взгляд на нарисованные на стене фигуры, я замечаю, что их поведение изменилось. Эти женщины уже не закатывают глаза, не размахивают руками и не пытаются выразить свое горе в крике. Теперь они склонили головы и опустили глаза, смирившись со своей судьбой. Но я отказываюсь так же покорно следовать своей.

Однако что я могу сделать или сказать? Сидней не выказал ни малейших признаков раскаяния в убийстве Джины; его единственное уязвимое место обнаружилось, когда Йен усомнился в его литературных способностях. Попробую воздействовать на тщеславие.

– Ты никогда не задумывался о том, что скрываешь здесь от мира сокровища культуры? Не думал о заслуженном престиже ученого, открывшего и описавшего их?

– Аргос не хотел, чтобы его личный остров превратили в парк развлечений. Ты давно была в Помпеях или Акрополе? Туристы с палками для селфи толпами бредут прямиком в сувенирные лавки. Представляешь себе вот эти лики на магнитиках для холодильника?

Мы приближаемся к арочному проходу, по обе стороны от которого стоят некие фигуры, задрапированные плащами и вуалями. Приглядевшись, я вижу, что лица за вуалями похожи на оскаленные черепа. Что это за место? У меня в голове вертятся всевозможные варианты: мистический обряд, культ смерти, оргиастическое братство – целый лабиринт вариантов. Хотя в реальности до сих пор выбирать дорогу не приходилось: мы шли по одной-единственной нисходящей спирали. Но за арочным входом все меняется.

Мы оказываемся в огромном круглом помещении с высоким сводчатым потолком – таким высоким, что, когда я направляю луч фонарика вверх, он теряется, словно растворяясь в темноте. Я провожу лучом по окружности и вижу еще больше статуй в вуалях, охраняющих сводчатые проходы, каждый из которых – вместилище непроглядной тьмы. Всего проходов двенадцать, точнее, тринадцать, считая тот, через который мы вошли.

– Что это за место? – спрашиваю я.

– Аргос называл его «омфалос», что значит…

– «Пуп земли», – перебиваю я его. Не хватало еще, чтобы Сидней Нортон объяснял мне греческую космологию. – Но греки считали, что «омфалос» находится в Дельфах.

– Очевидно, это были другие греки, – ехидно отвечает Сидней. – Но нам некогда. Я привел тебя сюда не для того, чтобы обсуждать мифологию. Меня интересует твое мнение по другому вопросу.

– По какому? – любопытствую я. Если Сиднею что-то от меня нужно, может быть, и мне удастся что-нибудь выторговать.

Сидней обводит помещение фонариком, задерживая луч ненадолго под каждой аркой. Однако мрак за ними при этом нисколько не рассеивается.

– Каждый проход ведет в лабиринт. Настоящий лабиринт начинается здесь. Я пытался пройти по нему, но там невозможно ориентироваться: слишком много ответвлений; туннели тянутся на много километров, и некоторые из них перекрыты обвалами. Там можно заблудиться навсегда.

Я украдкой бросаю взгляд на Сиднея и вижу на его лице такое же выражение, как в тот раз, когда Йен его поддразнивал, – досаду и унижение из-за неспособности решить интеллектуальную задачу. Мой отец, перефразируя Сократа, говорил: «Мудрец знает, что он ничего не знает». Сидней же перед лицом своей ограниченности исходит бессильной злобой.

– Что ты хочешь найти? Разве у вас недостаточно наворовано произведений искусства?

– Аргос говорил, что у него здесь что-то спрятано. Какая-то самая ценная находка. Но он сказал, что я никогда не смогу это найти. Думаю, он нарочно мне все это рассказал: знал, что я попытаюсь. Только один человек на свете знал дорогу… но и та сошла с ума.

У меня по спине бегут мурашки. Пока я собираюсь спросить, кого он имеет в виду, Сидней достает из нагрудного кармана рубашки конверт, а из него – фотографию. Такой снимок, как мне кажется, я уже где-то видела. Это портрет темноволосой и темноглазой женщины, облаченной в эффектные золотые украшения. Головной убор ее украшен плетеными шнурками, которые обрамляют лоб и ниспадают золотым водопадом по обе стороны лица. Картину дополняют длинные серьги с кисточками. Руки в золотых кольцах и браслетах скрещены на тяжелом нагруднике с замысловатым узором. Она практически закована в золотые доспехи. Я вспоминаю, где уже видела нечто подобное: женщина выглядит точь-в-точь как на знаменитой фотографии Софии Шлиман, жены археолога, открывшего Трою (она и сама была археологом). Муж дерзко сфотографировал ее в найденных при раскопках золотых украшениях – так называемом Сокровище Приама, – тайком вывезенных из Турции. Но это не София Шлиман. Вглядевшись, я узнаю лицо своей матери.

– Где ты это взял? – При мысли, что Сидней имеет какое-то отношение к моей матери, меня охватывает ярость.