Писатели и лжецы

Глава шестнадцатая

– Ой, Элени, простите, пожалуйста, – спохватываюсь я. – Почему вы нам не сказали? Почему сама Джина ничего не сказала нам пятнадцать лет назад?

– Она не хотела, чтобы кто-нибудь из вас знал об этом. Не хотела, чтобы вы думали, что к ней какое-то особое отношение, потому что она дочь Аргоса и моя. Мне казалось, что она стыдится меня – секретарши, которая совершила глупую ошибку, забеременев от своего работодателя, и осталась работать на него даже после того, как он отказался признать нашего ребенка законным.

– Аргос не хотел на вас жениться? – спрашивает Аника.

– Чтобы Аргос женился на дочери бедного рыбака? – горько смеется Элени. – Нет, с такой достаточно и интрижки. Это случилось летом, когда здесь были твои родители. – Она смотрит на меня, затем переводит взгляд на Йена: – И твой отец тоже. Мне было всего восемнадцать, и Аргос взял меня на должность секретаря сразу после окончания монастырской школы, где я изучала английский, машинопись и стенографию. Как же мне повезло, думала я! Провести лето на прекрасном острове в окружении таких культурных и образованных людей! – Она оглядывает террасу так, словно здесь собралась толпа ученых. – Там была дюжина студентов из Американской археологической школы в Афинах, в том числе и твоя мать, Майя. Главным образом девушки, и я удивлялась, что американским девушкам разрешают отправляться в другую страну изучать искусство и осваивать такие непрактичные дисциплины, как латынь и древнегреческий. Мне и в голову не приходило, что Аргосу нравится окружать себя хорошенькими молодыми женщинами, которые восторгаются его ученостью и богатством. Я тоже восхищалась им, но еще больше – этими американскими девушками – белозубыми, громкоголосыми, уверенными в себе. Твоя мать, Майя, была очень красивой. И доброй. Она разговаривала со мной так, словно я была одной из них, говорила, что мне нужно поступать в университет. И чтобы я опасалась Аргоса.

– Почему? – спрашивает Аника.

– Она видела, что я перед ним преклоняюсь и что он может этим воспользоваться. Но я не послушала ее. Я думала, что она сама хочет с ним быть.

– Но она же была с моим отцом, – машинально говорю я. – Он всегда говорил, что тем летом они полюбили друг друга.

Элени снисходительно улыбается.

– Не сомневаюсь, что он ее полюбил сразу, – возможно, и она его впоследствии. Но в присутствии Аргоса трудно было обращать внимание на кого-то другого. Он обладал неотразимой харизмой. Я вот не смогла устоять. Но в том, что случилось, мне некого винить, кроме себя самой.

– Вы были очень молодой, – говорю я, думая о своей матери, которая сама была всего на несколько лет старше. – И неопытной.

– И глупой, – добавляет Элени. – Когда я сообщила Аргосу о своей беременности, я и правда думала, что он на мне женится. А когда я об этом заговорила, он только рассмеялся: «Ты думаешь, Зевс женился на Леде? Или на Данае?»

– Вот поганец! – восклицает Йен.

– У него определенно был комплекс бога, – добавляет Билл.

– Все же он взял на себя содержание «ребенка», как он ее называл, и охотно оставил меня на должности секретарши. «У меня нет претензий к тебе как сотруднице». А какой у меня был выбор? Иначе я бы оказалась на улице. Втайне я надеялась, что, когда родится наш ребенок, Аргос изменит свое отношение. Возможно, если бы родился мальчик – сын, которому он мог бы передать свой бизнес, – все было бы по-другому. Аргос, казалось, был доволен Джиной, но не скрывал своего разочарования из-за того, что она не была мальчиком. Однако он сдержал слово и оплачивал расходы на нее, включая самые дорогие частные школы, и разрешал ей жить здесь со мной летом. Я надеялась, что она ему понравится, что он, возможно, полюбит ее, но не уверена, что он был способен на настоящую любовь. Да, он ласкал и баловал ее, смеялся над ее шалостями, но она ему быстро наскучивала, начинала раздражать, и тогда он сердился. А она отчаянно хотела ему угодить. Но как бы она ни старалась подладиться под его настроение, оно менялось слишком быстро. Аргос был непостоянным богом, которого она не могла умиротворить, потому что, как я поняла, ему нравилось только то, что он видел в ней от себя. А саму ее никогда не любил. Бедная моя девочка! Надо было увезти ее подальше от него, от его влияния. Но к тому времени, когда он отправил ее за границу учиться в колледже, было уже слишком поздно; она полностью зависела от его одобрения. Мне не нравилось, что она уезжает так далеко, но Аргос сказал, что я не должна ограничивать ее возможности. – Элени горько улыбается. – Видимо, именно так сказал Агамемнон, когда велел Клитемнестре привезти их дочь Ифигению в Авлиду, чтобы выдать ее замуж.

– Джина – это… – начинаю я.

– Да, – кивает Элени, – Ифигения. Это имя выбрал для нее Аргос. Я думала, что это дурное предзнаменование – быть названной в честь дочери, которую отец принес в жертву, но я уступила желанию Аргоса, потому что нуждалась в его помощи. Родители отреклись от меня, когда я забеременела от своего работодателя. Я думала: пусть хотя бы она осуществит мою мечту поступить в американский университет. И там она, казалось, расцвела. Сначала она изучала античную литературу и археологию, чтобы угодить отцу, конечно. Но когда увидела, что Аргос стал больше интересоваться художниками и писателями – примерно в то же время он превратил Эрис в колонию художников, – она сменила специальность на литературное творчество. Джина думала, что отец будет ею гордиться, но, когда она приехала домой на каникулы и показала ему несколько своих стихотворений и рассказов, он заявил, что у нее нет ни литературного таланта, ни каких бы то ни было творческих данных. Ее сердце было разбито… – От воспоминаний о горестях дочери голос Элени пресекается. Йен подходит, чтобы наполнить ее бокал, но она отмахивается, как бы показывая, что не заслуживает облегчения страданий, раз не смогла сделать этого для собственной дочери. – Сказать по правде, я думала, что так, может быть, даже лучше – поскорей избавиться от несбыточных надежд. К тому времени я уже довольно много повидала таких, как вы… – холодный взгляд Элени скользнул по нам троим, – и поняла, что жизнь у вас не слишком завидная. И, конечно, к тому времени я узнала, что стало с твоей матерью, Майя.

При этих словах я вздрагиваю и вдруг отчетливо представляю, как мама стоит за мольбертом: одежда и лицо забрызганы краской, волосы растрепаны. А потом вижу ее уже мертвой – застывшей, холодной, как мрамор. То был единственный раз, когда я видела ее умиротворенной.