Писатели и лжецы

Договорить ему не дает донесшийся из коридора вопль.

– Это, кажется, Элени! – Аника выбегает из комнаты, я поворачиваюсь, чтобы последовать за ней, но Йен хватает меня за руку.

– Откуда у Аники ключ? – осведомляется он.

Отвечать мне некогда, да и нечего. Я вырываюсь и бегу за Аникой. Когда я пробегаю мимо комнаты Билла, дверь открывается и на пороге появляется сам шеф-повар: он в трусах и футболке, из-под повязки торчат в разные стороны волосы, а в руке тяжелый молоток для отбивания мяса.

– Что за… – бормочет он.

– Это в комнате Оливии, – бросаю я и бегу дальше.

Дверь в комнату Оливии открыта. У кровати стоит Элени; зажимая рот рукой, она издает уже не крик, а стон. Над кроватью, загораживая мне обзор, склонилась Аника. Я подхожу и встаю рядом. Комната залита лунным светом; откуда-то доносится протяжный скорбный звук. Поначалу мне кажется, что стонет Оливия, но, наклонившись ближе, я понимаю, что это исключено. Лицо Оливии, освещенное лунным светом, застыло, широко раскрытые глаза устремлены на меня; они блестят как стекло и уже ничего не видят.

Как у моей матери, когда я ее обнаружила

.

Комнату вновь наполняет скорбный звук. Он доносится из леса за окном: маленькая сова Афины поет панихиду по бедной Оливии.

Мы снова собираемся на террасе, поближе к мерцающему очагу: Билл развел в нем огонь, чтобы согреться и дать немного света. Вдобавок он приносит бутылку узо и демонстративно у всех на глазах откупоривает ее. По-моему, и так никто не отказался бы.

– Это могла быть передозировка, – предполагает Билл, наполняя бокалы.

– Я обыскал всю ее комнату на предмет лекарств, – отвечает Йен. – И зачем было Оливии намеренно так накачиваться?

– Она могла где-нибудь спрятать пузырек, а ты просто не нашел, – говорю я. – А потом приняла лишнюю дозу, по забывчивости. Мой отец все время сбивался со счета; мне приходилось очень внимательно следить, сколько он принял лекарств.

– Элени, что вы делали в комнате Оливии? – спрашивает Йен.

– Пришла проверить, как она себя чувствует, – неохотно отвечает она. – Меня разбудили крики сов. Я вспомнила, что прошлой ночью Оливию беспокоили эти звуки, и решила пойти проверить, все ли с ней в порядке и не нужно ли ей чего-нибудь. Когда я открыла дверь… – Она содрогается. – Я увидела ее лицо и поняла, что ее уже нет.

Мне это объяснение кажется вполне убедительным, но Йен прищуривается, словно детектив Пифагор.

– Когда я дошел до вашей комнаты, вас там уже не было, а я пробыл там не менее пятнадцати минут. Чтобы дойти до комнаты Оливии и обнаружить, что она умерла, не нужно так много времени. Почему вы закричали только через пятнадцать минут?

– Я не причиняла ей вреда, – сердито говорит Элени, не объясняя разницу во времени. – Зачем мне это?

– Она обвиняла вас в краже той папки.

– Бедняжка была не в себе…

– Хотя, вообще-то, я нашел в вашей комнате вот что. – Йен показывает темно-зеленую папку, ту самую, которую я видела у него в руках в комнате Элени.

– Как ты смеешь заходить в мою комнату и рыться в моих вещах! – вскрикивает экономка и бросается к папке. Такой молниеносный переход от обычного спокойствия и исполненных достоинства манер к ярости застигает нас всех врасплох. Всех, кроме Йена – тот быстро убирает папку, чтобы Элени до нее не дотянулась.

– Да, приятель, – произносит Билл. – У тебя крепкие нервы.

– Это та папка, которую искала Оливия? – тихо спрашивает Аника.

– Вообще-то, нет. – Йен открывает папку. – Но тут еще одно недостающее досье – Джины.

– Досье Джины? – Я бросаю взгляд на Элени: она стоит как вкопанная, с лицом, застывшим, как у мраморных статуй, окружающих террасу. Пожалуй, больше всего она сейчас похожа на самую страшную из богинь, Немезиду.

– Элени, почему вы держали досье Джины у себя в комнате?

Она медленно поворачивает ко мне голову – как сова, мелькает у меня мысль, и на какое-то мгновение даже представляется, что Элени сейчас превратится в одну из маленьких сов Афины и улетит.

– Почему тебя это волнует? Раньше тебя не беспокоило ее благополучие.

– Я… я не думала, что могу ей чем-то помочь… Пару раз я пробовала с ней заговорить, но она была такой необщительной…

– А когда она приходила к тебе поговорить об Аргосе? Она и тогда показалась тебе необщительной?

– Она не… – начинаю я, но потом вспоминаю. Это было в самом конце того лета. Я была совершенно поглощена работой над книгой – только по вечерам общалась с Йеном и Аникой. Услышав стук в дверь, я даже вздрогнула: в нашем распорядке дня время с девяти утра до пяти вечера отводилось на работу, и в эти часы никто тебя в твоей комнате не беспокоил. Это правило соблюдала даже Аника. Так что первой моей мыслью было: должно быть, что-то срочное – звонок от отца, например.

Сердце у меня колотилось от волнения, когда я открывала дверь. Увидев Джину, я удивилась и решила, что Аргос, видимо, прислал ее с каким-нибудь сообщением.

«В чем дело?» – спросила я, возможно резковато.

Джина, очевидно, сразу же пожалела, что постучала.

«Ой! Я… не хотела отрывать вас от работы. Я хотела спросить, не найдется ли у вас минутки поговорить».

После чего я, должно быть, с таким сожалением оглянулась на свой стол, заваленный бумагами, что, когда перевела взгляд на Джину, та вся зарделась и сбивчиво пробормотала:

«Не обращайте внимания… Извините за беспокойство…»

– Она убежала, так и не сказав, о чем хотела поговорить, – констатирую я.

– И ты после этого не поинтересовалась, о чем именно?

– Нет. – Вообще-то, едва успев дойти до письменного стола, я благополучно забыла про Джину. – Наверное, я решила, что она снова заговорит на тему, если это что-то важное.

– Вы не имеете права обвинять Майю за то… – начинает Аника, но Элени ее перебивает.

– А ты своими расспросами, как она попала на семинар, выставляла ее самозванкой!

– И в мыслях ничего такого не было! – отвечает Аника, но Элени уже поворачивается к Йену.