Писатели и лжецы

– Ящики с керамикой уже готовы к отправке… – Произнеся это, я замолкаю, чувствуя себя предательницей, но беру себя в руки и продолжаю: – Похоже, это серия ваз, одна из которых хранится в нашем музее. По словам моего отца, он собрал ее из осколков, купленных у официальных дилеров. Ваза, очевидно, была привезена отсюда, независимо от того, знал об этом отец или нет.

– Представляется очевидным, что твой отец был в сговоре с Аргосом, – говорит Билл. – Почему бы не предположить, что и ты в этом участвуешь? В конце концов, ты из нас больше всех знаешь о греческом искусстве и можешь извлечь наибольшую выгоду из доступа к нему.

– Майя никогда бы… – вступается Аника, но я останавливаю ее жестом.

– Это справедливый вопрос. Вы меня плохо знаете, так что у вас нет причин с ходу отвергать мысль о моей причастности к незаконной торговле предметами старины. Но меня на прошлой неделе не было в Греции, так что Аргоса я не убивала.

– Это мог сделать кто-то из твоих друзей, – говорит Билл, глядя на Анику, затем переводит взгляд на Йена. – Вообще-то, они оба были здесь, в Греции, на прошлой неделе, и, насколько я помню, пятнадцать лет назад вы трое были не разлей вода. Я всегда подозревал, что у вас может быть что-то вроде секса втроем.

Я чувствую, что краснею, и вижу, как напрягся Йен. Аника только смеется.

– Если бы мы так хорошо ладили, зачем нам было звать сюда вас? Не обижайся, Билл, но ты не в моем вкусе.

– Без проблем, – отвечает Билл с угрюмой улыбкой.

– Обвиняя друг друга, мы ни к чему не придем, – говорит Йен. – Предлагаю не ссориться, пока за нами не придет яхта.

– Как знать, придет ли? – сомневается Билл.

– Капитан захочет получить свои деньги, не так ли, Элени? – спрашиваю я. – Если он не сможет связаться с Аргосом – или с тем, кто его нанял, – по телефону или электронной почте, ему придется вернуться сюда за деньгами.

Элени пожимает плечами.

– Да, наверное, если только ему не заплатили вперед.

– Будем надеяться, что нет. В конце концов, нашей «Немезиде» тоже нужно будет как-то выбраться с этого острова. – Йен опускает взгляд на свою тарелку. – А пока, надеюсь, вы не будете возражать, если я возьму на кухне немного консервов. Без обид, Билл.

– Да пожалуйста, – усмехается Билл, откусывает большой кусок холодной мусаки и приподнимает бутылку. – Полагаю, вином тебя тоже нет смысла угощать?

– Спасибо, – отвечает Йен, показывая только что откупоренную бутылку «Мифоса». – Но я, пожалуй, ограничусь вот этим.

– Что ж, все прошло хорошо, – подытоживает Аника, когда мы устраиваемся на балконе моей комнаты, прихватив несколько банок тунца, сардин, крекеров и пива.

Мы так и разделились на два недружественных лагеря: этаж с главной террасой и кухней (и запасами провизии) достался Элени, Биллу и спящей Оливии, а мы заняли тот, что ниже. Йен принес свой рюкзак и спальный мешок и готов был спать в коридоре, чтобы охранять нас, но Аника предложила поискать пустую спальню на этом этаже. Подергав все двери, мы обнаружили незапертую полупустую кладовку прямо напротив лестницы, и Йен сказал, что это идеальный сторожевой пост.

– Мне кажется, все это доставляет тебе удовольствие, – обвиняющим тоном произносит Аника, глядя, как он распаковывает парафиновую плитку, чтобы приготовить чай. – Есть повод вспомнить бойскаутские годы.

– А вот не надо! – гордо отвечает Йен. – Я был морским скаутом!

– О, морской скаут! – одобрительно киваю я. – А ты можешь сделать нам лодку из пустых бутылок и бечевки?

– Будем надеяться, что до этого не дойдет, – отвечает он серьезно. – А пока давайте постараемся остаться в живых. – Он высовывается с балкона и смотрит вверх, затем вниз. – Не думаю, что кто-нибудь может попасть на этот балкон снаружи, но окно тебе надо будет закрыть, просто на всякий случай. Аника, может, тебе лучше ночевать здесь?

– Похоже, фантазии Билла тебе понравились! – поддразнивает она, затем уже более серьезно добавляет: – Мое окно прекрасно запирается, а потом, мне кажется, мы немного перегибаем палку. В том смысле, что Аргос мог и случайно погибнуть.

– После того, как пригласил нас всех сюда и призвал найти убийцу? – уточняю я.

– Может быть, тот, кто приглашал, просто хотел нас попугать, – говорит она. – После Сиднея больше никто не погиб. Все это могло быть неудачной шуткой. Готова спорить, когда мы проснемся завтра, сюда придет корабль, и мы сообщим греческой полиции, что нашли Аргоса и статуи и что Сидней утопился, а потом… – Она переводит взгляд с одного из нас на другого. – Тогда все может вернуться на круги своя… Может быть, мы снова сможем стать друзьями?

– Я сожалею о том, что произошло пятнадцать лет назад, – продолжает она, обращаясь ко мне. – После разговора с Аргосом я завидовала и злилась; он сказал мне, что я никогда не смогу так писать, как ты.

– Мне он сказал, что я никогда не выйду из тени своего отца, – подхватывает Йен. – И что если я останусь с тобой, то буду и в твоей тени. Это не оправдание, но думаю, что он хотел свести нас с Аникой, заставив нас обоих возненавидеть тебя, Майя. Мы сразу же остановились.

Я смотрю на них, представляя себе сцену, которая за прошедшие годы тысячу раз прокручивалась у меня в голове, но на сей раз вместо боли я чувствую гнев. Во всем происшедшем той ночью я вижу руку Аргоса.

– Я понимаю. Аргос умел воздействовать на человека. То, что он сказал тебе, Йен, про тень отца… – Тут до меня доходит смысл сказанного им ранее. – Погоди, ты говорил, что у твоего отца болезнь Альцгеймера. Если это правда, то как же он писал книги о детективе Пифагоре? Я бы не сказала, что книги стали хуже. Наоборот, как раз последняя мне больше всего понравилась.

– Правда? – Йен краснеет и смущенно улыбается. – Ты серьезно?

– Боже мой! – восклицает Аника. – Так это ты их писал!

Йен заливается румянцем, подтверждая ее догадку.

– Вообще-то, я не собирался за него писать. Сначала я просто готовил для отца материалы – сверял факты, делал пометки, – но, когда его разум начал угасать, на это действительно было больно смотреть. Порой мне казалось, что он видит себя в образе Пифагора. Если бы он больше не смог писать, это бы его добило, поэтому я стал подправлять за ним тексты перед отправкой издателю. Потом, когда ему стало хуже, я начал писать за него, порой используя его наметки, а иногда просто сам что-нибудь придумывал. Когда я вручил отцу новую книгу, он улыбнулся с такой гордостью, как будто сам ее написал.