Страница 37 из 82
– Как и ты, судя по всему, – улыбается Аника. – Если честно, я думаю, что он отслеживает мои посты в надежде встретить где-нибудь в комментах тебя.
Она бросает взгляд на гребень, где стоит, дожидаясь нас, Йен. Он машет нам рукой; рукав его поношенной белой рубашки задирается до локтя, обнажая загорелое мускулистое предплечье, волосы на солнце отсвечивают золотом. Лицо его скрыто в тени надвинутой на лоб шляпы, и что оно выражает, непонятно.
– По-моему, на самом деле он здесь только из-за тебя. Зачем ему убивать Аргоса и наказывать всех нас? – продолжает Аника.
– Разве ты забыла, как он возненавидел Аргоса в конце? – спрашиваю я, вспомнив, как за несколько дней до окончания семинара Йен вернулся с еженедельного собеседования с Аргосом злой и расстроенный. – Он назвал Аргоса чудовищем, а всех нас – дураками за то, что мы потакаем Аргосу и слушаемся его.
– Он был прав. Ты этого не замечала, потому что была любимицей Аргоса, но Йену на последнем собеседовании он наговорил гадостей. Он сказал, что тот всегда будет в тени отца. А мне сказал, что я добьюсь успеха…
– Бедненькая! – успеваю я вставить.
– …но обречена писать одну и ту же проклятую книгу, вновь и вновь, как тот дурак со своим камнем – и он оказался прав!
Я с удивлением вижу на глазах Аники слезы, но потом вспоминаю, что она как-то раз призналась, что способна плакать на заказ.
– Возможно, это было самоисполняющееся пророчество. Он тебя закодировал. Тебе было проще не пытаться написать что-то новое, потому что Аргос запретил.
Она сердито смотрит на меня, но не пытается опровергнуть мои слова, а кивает:
– Ты права. Точно так же тебе было проще играть роль преданной.
– Что? Ты думаешь, мне так хотелось увидеть, как моя лучшая подруга целуется с моим парнем?
– У тебя после этого появился повод спрятаться под отцовское крылышко и не пытаться стать писательницей. Жить так, как советовал отец.
– У моего отца случился инсульт, – холодно отвечаю я. – Я должна была за ним ухаживать.
– Да, это достойно уважения, но ты могла бы продолжать писать. Тебе не нужно было прятаться в музее и сидеть там сиднем. Тебе не надо было отгораживаться от нас с Йеном.
– Так почему я все это делала, как вы думаете, доктор Фрейд?
– Потому что ты боялась пойти по маминым стопам. Пребывание здесь, на острове, и то, что ты написала о своей матери, что-то вскрыло в твоей душе. И ты испугалась этого. Написанная тобой книга превратилась в нечто иное – в драму мести о женщине, которая наказана за то, что осмелилась захотеть жить по-настоящему. А писать дальше ты не смогла, потому что не хотела взглянуть правде в глаза.
– Так в чем же эта правда, Аника? Что ты вообще знаешь о том, почему моя мать покончила с собой и каково мне было после этого, и о том, какую жизнь я после этого должна вести? Может быть, вести тихую размеренную жизнь директора музея – это для меня самое лучшее и безопасное!
Не слушая больше Анику, я отворачиваюсь и бросаюсь вверх по тропинке.
Какое нахальство – думать, что она что-то знает о моей жизни!
Когда я добираюсь до Йена, он сообщает, что лучше спускаться к бухте со стороны храма, а не отсюда.
– Тропинка здесь довольно крутая… – начинает он.
– Но мы же в прошлый раз здесь ходили, – отвечаю я и так неосторожно прохожу мимо него, что меня заносит на крутом спуске. Йен хватает меня за руку, чтобы я не упала.
– Осторожно, – произносит он, и я чувствую на шее тепло его дыхания. – До земли тут далеко лететь.
Глядя на крутую тропу, вьющуюся по восточному склону гребня, я чувствую холодок в животе, но стряхиваю руку Йена и иду дальше, лишь немного замедлив шаг. Йен с Аникой следуют за мной. Любой из них может легко столкнуть меня со скалы, но эта мысль меня не тревожит. Во мне все кипит из-за вердикта Аники о моей жизни. «Чушь какая, – уверяю я себя. – Отец назвал бы это псевдопсихологией». Аника не знает самого элементарного – ни обо мне, ни о моей матери, ни о том, каково это – наблюдать, как мать сходит с ума. Каково это – прийти домой и обнаружить, что она умерла от передозировки…
Она лежала в моей постели, уставив широко открытые глаза в потолок, словно хотела в последний раз взглянуть на звезды, а на ночном столике рядом стоял пустой пузырек из-под таблеток…
Море и небо вдруг расплываются перед моими глазами, словно их заволокло туманом, а затем меняются местами, как будто мир перевернулся с ног на голову. Я делаю еще один шаг…
В пустоту.
Лазурно-голубой залив смотрит на меня снизу вверх, как безмятежное око бога. Оно бы даже не моргнуло, глядя, как я лечу вниз. Потом я чувствую на своей руке чью-то теплую ладонь и через секунду понимаю, что лежу на земле рядом с Аникой, а в ушах у меня звенит.
– Что тут, черт возьми, случилось? – слышу я сквозь звон в ушах, и над нами появляется лицо Йена.
– Майя сошла с тропинки, – отвечает Аника. – Я затащила ее обратно.
– Да, так все и было, – соглашаюсь я, поднимаясь с помощью Йена на ноги.
Но в тот миг, когда я ощутила руку Аники на своем плече, я бы не смогла с уверенностью сказать, тянет она меня обратно на тропу или сталкивает с нее.