Месопотамия

23

Лондон, февраль 1915 года

Уже выйдя из дома мачехи, Гертруда пожалела, что надела на сапожки галоши. Какая глупость: пойти на поводу у дурацкой моды в день их долгожданной встречи. Лондон между тем тревожно ожидал налета немецких цеппелинов. Лампы уличных фонарей были покрыты гудроном, а окна заводов – темно-синей краской. У подножий памятников, например Мемориала принца Альберта, который только что миновала мисс Белл, были сложены груды мешков с песком.

Гертруда шла по Кенсингтонским садам. На заснеженных лужайках по обеим сторонам дорожки разминались и упражнялись в борьбе бойскауты. Полицейские из конного патруля проводили мисс Белл долгим взглядом: ее наряд – шуба и шляпка из меха соболя – заметно выделялся на общем фоне. Опасливо, стараясь не поскользнуться на льду, Гертруда продолжила свой путь. Некоторое время спустя послышался веселый шум: это молодежь каталась на коньках по озеру Серпентайн. Сердце мисс Белл бешено забилось: здесь, на берегу, они договорились встретиться с Диком. Вскоре она его заметила – в темном пальто и твидовой кепке, Дик сидел на скамейке, заложив ногу на ногу, и курил. В руке он держал букет.

* * *

Пока Гертруда была в пустыне, полковник Даути-Уайли (его недавно повысили) написал ей десятки писем из Англии и Африки. Часть дневника мисс Белл, которую та отправила из Аммана, словно открыла Дику «некий новый мир». Это послание Гертруды он пообещал сберечь:

Я спрячу дневник в сейф и втайне от всех буду внимать его речам… Я упиваюсь вашими рассказами. Я люблю их так же, как люблю вас, моя ненаглядная, падаю к вашим ногам и целую ваши руки. Вы королева Аравии и моего сердца…

Когда Дик узнал, что мисс Белл отправилась в пустыню, он очень обеспокоился. «Где вы сейчас?» – спрашивал он в каждом письме и умолял Гертруду телеграфировать, что она цела и невредима, в посольство Великобритании в Эфиопии, как только вернется в Багдад. У него было чувство, что он пишет «образу, миражу… Вы свободна странствовать как облачко, а я словно заточен в тюрьму… Позвольте мне отправиться с вами в пустыню, покажите мне, какие опасности встают на вашем пути». В одном из писем Дик рассказал, что в Лондоне видел отца Гертруды и был очень рад встрече с ним. Затем признался, что с нетерпением ждет встречи с Гертрудой и боится ее потерять: «Мне нравится думать, что у вас сейчас никого нет и вам нужен я… Хотите, напишу вам любовное письмо о том, с каким волнением я вас вспоминаю?» Дик отправил Гертруде стихи Хафиза из сборника, который она когда-то перевела:

Волненье сердца, вздохи, стон, рыдания ночные —

Все это – от любви к Тебе, и слезы, и стенанья!

Со мной Твой образ каждый миг, в моем воображенье,

Кому об этом рассказать в восторженном сказанье?

[100]

[Перевод с фарси Н. Тенигиной.]

Дику словно не давал покоя вопрос: Гертруда любила его или была влюблена в свою любовь, «могущественнейшего из богов»?

«Увы, я склоняюсь ко второму варианту. Обращаю мои молитвы к Венере, только бы вы любили меня, пусть я и не достоин столь ценного дара. Сердце мое, я хочу быть связанным с вами назло и вопреки всему».

Затем слова Дика стали смелее: «Я хотел бы сидеть на краю вашей кровати ранним утром и будить в вас страсть». А когда полковник Даути-Уайли получил вторую часть дневника Гетруды, то пришел в полный восторг – это был самый интересный рассказ о приключениях из всех, что ему приходилось читать: «Ваши рассказы запали мне глубоко в душу». Дик назвал смелость Гертруды «блистательной», а силу и характер – «исключительными и уникальными». По его мнению, мисс Белл принадлежала к «великим» и однажды должна была получить свое место в пантеоне английских путешественников – людей, чье бесстрашие и решительность прославили империю. Безусловно, она заслужила золотую медаль, которую Королевское географическое общество вручило ей по возвращении в Англию в конце мая 1914 года. Полковник в это время по службе был в далекой Абиссинии и, к своему большому сожалению, не мог присутствовать на церемонии вручения.

Получала ли хоть одна женщина в мире такие красивые письма? Гертруда была на седьмом небе от счастья. У нее больше не было никаких сомнений в любви Дика, лето 1914 года обещало быть великолепным. Гертруда снова начала мечтать и представляла себя в белом платье рядом со своим высоким солдатом на крыльце Раунтон-Грейндж под дождем из цветов и рисовых зерен, а год спустя – с пухлым младенцем на руках. Между тем она предупреждала Дика:

Я чувствую ярче других: и холод и жар отзываются во мне сильнее. Поэтому, боюсь, что если вы зажжете во мне огонь, то ничья рука – даже ваша – не сможет его погасить до тех пор, пока он не спалит меня дотла.

Гертруда была готова пойти против обычаев и рискнуть репутацией, при условии, что Дик тоже возьмет на себя ответственность. Ответ полковника ей не понравился. Он адресовал мисс Белл множество комплиментов с полуострова Африканский Рог, но, как только Гертруда снова оказалась в поле его зрения, он начал от нее ускользать.

Красота и сияние ваших слов – настоящая магия. Они мерцают тысячами искр, согревают меня, поют для меня… Не описать, как я был взволнован, когда прочел, что вы хотели бы выйти за меня замуж и выносить моих детей. Я мечтал видеть вас у алтаря…

Еще Дик написал, что, когда он вернется в Англию, «положение дел изменится». Правда, он не знал, когда это состоится.

Гертруда и думать не желала, что отсрочки говорили о глубокой любви, которую Дик еще питал к Джудит. Он не мог просто перечеркнуть их историю. Джудит помогла ему исцелить раненую душу, выбраться из трясины, в которой Дик увяз после убийства Шарлотты и смерти сына. Когда полковник Даути-Уайли не писал Гертруде страстные письма с «крыши Африки», он тосковал по проведенным в Конье первым годам второго брака. Они с Джудит любовались чистокровными арабскими скакунами, обсуждали в саду консульства прочитанные книги, а по выходным охотились на уток. К Дику тогда вернулось спокойствие. Джудит никогда не была с ним резка. Она тоже познала скорбь и уважала его молчание, печаль, секреты. «Нам не дано перекроить прошлое, давайте займемся настоящим», – говорила она, поглаживая Дика по щеке.