Страница 3 из 10
Вместо пролога
Ноябрь 1724 года в Санкт-Петербурге выдался промозглым и безутешным. Свинцовое небо низко нависло над топями, с Невы дул пронизывающий ветер, несущий запахи гнили и морской соли. На площади, окруженной голыми деревьями, толпа замерла в немом ужасе. Взметнулся и тяжело опустился топор палача. Голова красавца Виллима Монса, царского адъютанта, камергера императорского двора, покатилась по окровавленным доскам помоста.
Монс был арестован 8 ноября по обвинению во взяточничестве и других противозаконных действиях. Однако поговаривали, что истинной причиной быстрого следствия и жестокой казни была привязанность, которую питала к Виллиму императрица Екатерина. Для устрашения и в назидание тело казненного оставили на эшафоте, а голову государь велел заспиртовать – на вечную память грешникам.
В ту же ночь в своих покоях Петр Алексеевич с лицом, искаженным усталостью и гневом, в ярости швырнул в камин горсть бумаг.
– Взяточники! Кровопийцы! – Его хриплый голос заглушал треск поленьев. – Вокруг жены моей, вокруг престола… паутина! И все за милость бабью да за серебро немецкое!
Рядом, согнувшись над столом, скрипел пером сухой, как щепка, секретарь Тайной канцелярии. Он понимал, о чем речь: после наказания ближайших приспешников Монса, из коих одни были биты кнутом и батогами, а другие отправлены в ссылку, следствие не остановилось.
– Государь, по делу Монса выходит нитка на голландского купца Мейера. Германа Мейера. Металлом по всей Руси торгует.
Петр тяжело опустился в кресло, его пальцы нервно барабанили по столу.
– Мейер… Знаю. Корабли его, как тараканы, в порту шныряют. И с Монсом он в делах был? Ну конечно. Вези его ко мне. Живо!
Но Мейер, паук в центре своей коммерческой паутины, почуял опасность раньше. В его конторе, пропахшей воском, кожей и табаком, царила лихорадочная деятельность.
– «Герцогиня Мария»! – шипел он своему приказчику, бледный, с трясущимися руками. – Надо сменить имя в корабельных книгах. Пусть теперь будет «Герцогиня Анна». И грузите все. Все, что не прошло по таможенным книгам! Шелк, кожи, воск… Казну мою… В Швецию, пока петля не затянулась.
Приказчик, испуганно кивая, бормотал:
– Герман Карлыч, а как же бумаги? Следствие…
– Следствие я замажу «барашком в бумажке»! – с презрением бросил Мейер. – У этих чинуш глаза за золотом слепнут. Тыщу целковых сыпни, и все документы на «Марию» исчезнут.
План был хитер. Корабль, сменивший имя, вышел из порта и за линией таможенной границы встал на месячную стоянку, спешно загружаясь контрабандой под завязку.
Но государство – это не один продажный чиновник. Это механизм, который Петр выковал за годы своего правления. Царские ищейки, люди дотошные и неподкупные, копали глубже. Они и нашли нестыковку: куда делся капитан «Марии»? Ах, он теперь командует «Анной»? Любопытно.
А потом грянула зима. Ранняя, свирепая. Ледяные поля сомкнулись вокруг «Герцогини», сковав ее намертво. Официальная версия гласила: судно было раздавлено льдами и затонуло. Концы в воду.
В своей резиденции, глядя на метель за окном, Мейер выдохнул с облегчением. Убыток, конечно, зато теперь доказательств нет. Груз на дне.
Не знал он русских мужиков с их смекалкой и решимостью.
На берегу, у самой кромки льда, собрались мужики с ближайшей мызы. Мороз стоял лютый, железный.
– Корабль иноземный с добром потонул, – хрипло сказал самый старший. – Неглубоко, мачту видно. До двадцати сажен, пожалуй.
Молчание было красноречивее любых слов. Голодная зима стучала в каждую дверь.
– А коли нырнуть… – промолвил другой и сплюнул.
И они пошли. Разделись догола на пронизывающем ветру, тела синели от холода. С криком, от которого стыла кровь, бросались в ледяную черную воду, ныряли в кромешную тьму, нащупывали тюки и вытаскивали их на лед. Кожа. Тюк за тюком. Тридцать, пятьдесят, сто… За три недели достали триста пятьдесят тюков! Не тридцать, как по документам! Поговаривали, на борту и золотишко было, но его не нашли.
Весть долетела до Петра быстрее курьерской тройки. Он сидел в своем кабинете, и перед ним на столе лежала одна-единственная бумага – донесение о «спасении» груза. Рядом – молчавший следователь.
– Триста пятьдесят тюков, – тихо, но сокрушительно, как молотом ударив, проговорил царь. – А в манифесте о гибели судна… три десятка. Видишь, Андрей Петрович? Вот она, суть человеческая. Врут, воруют, следы заметают. Даже корабли переименовывают. Но правда всегда всплывает. Сия история – как проказа. Сверху – гниль, а под ней – живой здоровый народ, который голыми руками, с риском для живота своего правду эту на свет божий достает.
Он откинулся на спинку кресла, и в глазах его читалась не просто злость, а страшная, горькая усталость.
– Мейер подал прошение о банкротстве. Чиновник, что взятку брал, внезапно скончался. Бумаги сгорели. Пришить мне его к делу не за что. Закон… Закон бессилен против такой прорвы воровства.
Царь замолчал, глядя на пламя свечи.
– Но он сгинет. Такие всегда сгинут. А судно его… пусть сгниет на дне. Как и память о негодяе.