Меч света

Глава 46

Последняя линия обороны

Как ни пытались гномы уговорить нас остаться на чудесный пир в нашу честь, суля интересную программу и щедрые подарки, мы наотрез отказались. Уговаривать начали еще у выхода из той самой шахты, что вела к кристаллу. Поняв, что поток разрушен и опасность миновала, они сделали логичный вывод: мы победили. А потому достойны торжества.

На выходе нас уже поджидали оркестр, делегация старейшин и гномы-носильщики с бочками их фирменного напитка. По сути, самогон, но для них как святыня.

– Даже не думай на это вестись, – прошипел Гёте сквозь зубы. Его голос звучал спокойно, но металлические нотки и нахмуренные брови не оставляли сомнений: он не шутит.

Ладно мы: понятно – устали. Очередная пьянка только заберет силы. Но Гёте… Я думал, уговаривать его придется, а он сам предложил двигаться дальше. И я его понимаю.

Свадьба на Севере, прием у Мораса – да, тоже праздники, но те были особенными. А у гномов – будто по расписанию: каждый день одно и то же. Те же песни, те же забавы. В частности, битва на щитах: один гном держит щит, на котором стоит второй с канатом в руках, то же самое – у соперника; кто первый упал, тот и проиграл.

И пусть я впервые побывал на таком застолье лишь вчера, рассказы Гёте о легендарных гномьих пирах были мне знакомы давно. Слушая его байки, я почти видел все своими глазами: как сверкают кубки, как дрожат столы от хоровых песен, как звенит сталь в играх на щитах. Но в последнее время я все чаще ловил его на фальши, рассказы он произносил будто по инерции, как заученную мантру. И я понял: он и сам не любитель таких гномьих аттракционов. Просто кровь предков не позволяет ему говорить иначе. Это ведь не только о пирах – это и о ковке, и о рудном деле, и обо всем гномьем быте, отточенном веками. Их движения в мастерских, их обычаи дома – все выверено, доведено до автоматизма. Как‐то раз он проболтался, что именно поэтому они с Софой и уехали – захотели прожить жизнь по-своему, не оглядываясь на фамильные традиции и не повторяя путь предков шаг за шагом.

Проводив нас до орлов и навесив изрядную порцию пожеланий – от «удачи» до «не забывайте, кто вам бочки катил», вся пестрая процессия развернулась и бодро зашагала обратно, на продолжение пира. Мы же, не мешкая, взмыли в воздух.

До замка барона Фаргуса, где, по последним данным, обосновался генерал Глендор, по прямой было недалеко. Но мы решили сделать небольшой крюк – подлететь к границе купола, чтобы хотя бы издалека оценить, с чем придется столкнуться. Чтобы было хоть какое‐то понимание угрозы, прежде чем вступить в земли, где тьма уже нечто большее, чем отсутствие света.

Поначалу полет был легким, почти умиротворяющим. Под нами раскинулись холмы, усыпанные цветущими травами, тонкими ручьями и всполохами солнечного света, пробивавшимися сквозь клочья облаков. Где‐то вдалеке виднелись виноградные террасы, каменные дорожки, мирные селения – последние признаки спокойной жизни.

Но чем ближе мы подлетали к зоне купола, тем заметнее становилась перемена. Трава начинала чернеть, деревья – искривляться, будто в судорогах. Воздух становился плотнее, тяжелее, словно насыщенный золой и пеплом. На горизонте постепенно появлялся сам купол – неяркое, почти невидимое поле, рассеивающее свет, искажающее очертания, будто сама реальность за ним трескалась.

Когда мы пересекли границу обзора, мы замерли. За куполом начиналась тьма. Не просто мрак, а зияющая, вязкая безжизненность. Камни – треснувшие, в пепле. Реки – густые и бурые, как засохшая кровь. По земле бродят те, кто когда‐то шел сражаться с тьмой, – люди, эльфы, гномы.

Их тела были искажены, осквернены. Кто‐то бродил, дергаясь в судорогах, словно не в силах проснуться. Кто‐то стоял на коленях, раскачиваясь взад-вперед и тихо бормоча слова на забытых языках. А иные просто смотрели в небо пустыми глазами, из которых со слезами давно вытекла всякая надежда. Некоторые из них заметили нас.

Один эльф, с изломанным луком и черным венцом из терновника, поднял голову и улыбнулся, будто увидел старого друга. Его улыбка была неестественной, натянутой, как маска, а пустые зрачки светились багровым.

– Это не просто падшие, – прошептала Линель. – Это те, чьи души были сломлены, а тела оставлены в насмешку над жизнью.

Никто не ответил. Мы просто смотрели. И даже орлы начали снижаться. Инстинкты не обманешь: здесь их сила ничего не значит.

Мы медленно развернулись, оставляя мрак позади, но с четким пониманием: мы приближаемся к последнему порогу. И следующий шаг уже скоро.

Мы решили не привлекать лишнего внимания и остаток пути до замка Фаргуса пройти пешком. Орлов оставили в укрытии, среди старого леса, где они могли отдохнуть никем не замеченными. Сами же вышли на центральную дорогу, ведущую к замку.

Дорога, некогда мощеная и ухоженная, теперь напоминала больше забытый тракт. Щебень крошился под ногами, местами выбоины заросли мхом и травой. Видно было, что используют ее редко: ни караванов, ни путников – лишь ветер время от времени проносил по ней сухие листья.

Когда до замка оставалось уже рукой подать, из-за поворота показались пятеро всадников. Они выехали четким строем, не торопясь, и двигались нам навстречу.

Это были не просто солдаты – перед нами шествовали черные рыцари Глендора, легендарная гвардия, чье имя давно уже перешло в разряд преданий. Каждый сидел верхом на массивном, закованном в броню, боевом коне, словно вытесанном из ночи. Копыта с глухим грохотом ударяли по каменной дороге, вызывая под ногами дрожь, будто сама земля чувствовала приближение их тяжелой поступи.

Их доспехи не сияли – они поглощали свет, матово поблескивая тьмой. На нагрудных пластинах – знак генерала Глендора: расколотый щит с пылающим клинком, уходящим в бездну. Они были в шлемах без украшений, с закрытыми лицами, и только тени глаз да редкие отблески стали выдавали в них живых.

Они двигались как единое целое – ровно, молча, без единого жеста. Не было ни тревоги, ни суеты. Только холодная, уверенная сила, отточенная годами.

Чем ближе они подходили, тем сильнее нарастало чувство тревоги. Я заметил, как насторожилась Киса, прикрывая свою хозяйку. Донис разминал шею, а Гёте положил руку на древко своей секиры. Но, несмотря на напряжение, все сохраняли удивительную сдержанность.